Яичница с колбасой стала господину прокурору поперёк горла. И дёрнул его чёрт начать разговор, мог бы сперва спокойно поесть. Тьфу ты, не мог, через полчаса начало. Полчаса до провала.

Кайтусь чувствовал себя таким подавленным, несчастным, испуганным и затравленным, что чуть ли не впервые в жизни проморгал неконтролируемый кусочек правды. Выскочил, зараза, минуя яичницу.

— Слушай, прямо не знаю, что делать… — вырвалось у него в полном отчаянии.

Этим он совершенно огорошил Патрицию. Она и так уже была встревожена резкой сменой своих чувств, наблюдаемой в последние два дня. Подозрительность — само собой, нормальное дело, но в ходе процесса она сменялась поочерёдно озлобленностью, презрением, лёгким сочувствием, настоятельным желанием утопить этого придурка в первой попавшейся выгребной яме, категорическим отвращением и, наконец, некоторым сомнением и удивлением, ибо со слов Зигмунда выходило, что, похоже, вовсе не Кайтусь возглавляет это мерзкое стадо боровов. Может, и правда, боится? Или не хочет превратиться в законченную свинью?..

Во время поглощения гостиничной яичницы из Кайтуся и вылез весь накопившийся стресс, чем здорово потряс Патрицию и изменил её первоначальные планы хорошенько надавать представителю обвинения по мозгам. Неудобно как-то бить лежачего.

— Выражайся яснее, — бросила она сердито.

— Мне же предстоит идиота из себя строить, и так уже подставился. Не могу же требовать пожизненное для невиновного ухажёра! А ведь наша безмозглая, прости господи, власть именно этого от меня и ждёт, разрази её гром!

На этом, собственно, приступ Кайтусовой искренности и завершился, но Патриции и этого хватило. Не будь той швабры, рыжей или перекрашенной, её постоянно подверженные суровым испытаниям чувства наверняка взяли бы верх, и она сжалилась бы над Кайтусем, но швабра упорно маячила где-то на заднем плане и мешалась. И всё же Патриция немного смягчилась:

— Какого лешего ты вообще в это полез? — сердито спросила она.

— А что мне было делать? Они меня вот где держат, ведь я же беспартийный, а в качестве приманки показали мне щёлку в генеральную.

— И ты повёлся?

— Нет. Но почему бы не помечтать. Столько везде дурости, что всё возможно. А в придачу… Да что там скрывать, я поначалу и не заметил этого третьего дна, а потом уже поздно было. Помоги мне.

— Спятил? Как?

Кайтусь начал потихоньку выползать из поглотившей его было бездны отчаяния. Тот факт, что Патриция с ним разговаривала, пренебрежительно, зло, враждебно, но всё-таки разговаривала, настолько придал ему силы, что он даже сумел доесть яичницу. А подкрепившись, сформулировал предложение:

— Прения будут неофициально, конечно, записываться на магнитофон. Это я точно знаю. Как мне, чёрт возьми, притворяться, что я верю в вину подсудимого, и не выглядеть последней свиньёй? Ведь ситуация-то очевидная! Островскому хорошо, может вовсю разоряться и взывать к небесам, дураку понятно, что он в сговоре не участвовал, а мне изображать из себя конченого дебила тоже неохота. Вот ты и могла бы что-нибудь подсказать в нужный момент. Зря, что ли, нацепила этого жучка!

Под внешней небрежностью и даже наглостью неумело скрывалась столь горячая мольба, что Патриция не смогла отказать. Кайтусь смотрел на неё таким взглядом, от которого у любой нормальной женщины становилось тепло в груди. Этот блеск глаз, говорящий, что она — единственная в мире… А ему уже надо было бежать, чтобы оказаться в зале раньше судьи. Патриция могла себе позволить задержаться.

Судья опаздывал.