|
Патриция могла себе позволить задержаться.
Судья опаздывал. Народная молва загадочным образом прознала, что как минимум минут на двадцать. Патриция решила выпить пива, опять же яичница настоятельно этого требовала. Журналистка без труда себя убедила, что она — не английский лорд, а значит, не обязана дожидаться пяти вечера, чтобы подкрепиться алкоголем. Не говоря уже о том, что пиво — тот ещё алкоголь…
В буфете суда становилось тесновато, поскольку большинство публики тоже не принадлежало к английской аристократии. За столиком в углу сидели Стася и Мельницкая. Проснувшаяся в Патриции журналистка заставила её протиснуться с бокалом пива поближе и пристроиться на полочке — для такой милой беседы, стоя — сразу за девицами. А вдруг удастся подслушать что-нибудь занятное?
Оказалось, не зря протискивалась.
— …как раз хотела и ждала его, — говорила Стася. — Да только его караулила там одна в машине. У самого входа!
Мельницкая недовольно выговаривала подруге.
— Подумаешь, всё равно могла бы дождаться.
— Я тоже думала, что дождусь, да где там! Дохлый номер.
— Почему? И вообще, кто она такая?
— Не знаю. Никогда её не видела. Брюнетка, волосы длинные до середины спины, а худющая, не поверишь, настоящий скелет! Одни кости. Руки и ноги ну точно как на тех фотографиях из концлагеря. Жуть!
Патриции и Мельницкой стало очень интересно, хоть и по разным причинам. Патриция сразу догадалась, о ком рассказывала Стася, и тут же выбросила из головы все мысли о процессе, а Мельницкая никак не могла поверить в «скелет».
— А тебе не показалось? Ты так хорошо её разглядела в потёмках?
— Запросто! В каких таких потёмках? Там фонари горят, а в придачу лампочка у входа, ну и видок у неё — чистая покойница. Половину на улицу выставила, а половина в машине, но я уверена, задница у неё такая же костлявая. И рёбра.
Патриция тоже была в этом уверена. Сидевшая к ней лицом Мельницкая пребывала в сомнении. Журналистку так и подмывало вмешаться и подтвердить Стасины наблюдения. Едва сдержалась…
— И что? Погоди… Неужели не могла эту костлявую переждать?
— Именно. Я поначалу думала, что смогу, а потом там такое началось…
— Что началось-то?
— Настоящий скандал. Только тихий, без крика. Там совсем пусто сделалось, кажется, всего-то одна машина проехала, и больше никого, а когда он пришёл…
— Прокурор?
— Прокурор. Она на него аж набросилась, так его своими худющими руками хватала, в объятия, значит, будто в клетку запихивала! Не поверишь, я как в землю вросла и смотрела…
— А они тебя не видели?
— Нет, я в тени стояла. Да и не до меня им было! Он её руки разжимал и с себя отпихивал, а казалось, их у неё штук шесть, не меньше, а что говорили, плохо слышно. Она о каком-то тиране поминала, а он так от неё отбивался, что я его даже пожалела…
Мельницкая поморщилась и с осуждением констатировала:
— Нечего было с такой связываться. А потом?
— Они всё боролись, а тут фургон подъехал, тот специальный для перевозки лошадей, наверное, из Лонцка, ну, ты знаешь…
— Знаю. В Лонцке есть такие. Большой или маленький?
— Маленький. Не прицеп, а фургон на одну лошадь. Только без лошади, пустой.
Патриция вдруг поняла, откуда у свидетелей бзик насчёт кражи коней.
— И что?
— Выскочил оттуда какой-то тип, не водитель, а пассажир. Водитель сразу развернулся и уехал, чуть о тумбу не зацепился, так спешил. А тот, что выскочил, сразу к ним помчался.
— Батюшки! Подрались?
— Ничего подобного! Фургон только подъехал, а он, прокурор, значит, шмыг в дверь, и нет его. |