— Во время допроса мы не размышляем, а собираем информацию. Размышлять после будем, каждый о своем. Если вы убеждены, гражданка Ткачева, в том, что смерть Мещеряковой никак не зависит и никак не связана с путешествием в автомобиле «вольво», постарайтесь убедить и нас. Это все, что от вас требуется на сегодня.

Дина посмотрела на меня, кивнула.

— Хорошо. В сущности, я не храню ничьих секретов, как вы обо мне подумали. То, что я знаю, никому навредить не сможет, а вам, может, и поможет…

Я невольно улыбнулся:

— Кроме внешности в вас еще и политический дар дремлет?

Она восприняла мои слова как намек на примирение между свидетелем и следователем, улыбнулась в ответ:

— И не только политический. Мне бы родиться в прошлом веке в княжеской семье… Ладно. К телу, как говорил Вова Петрушин. С милым и умным дядей, который называл себя Джон, я познакомилась два года назад.

— Вы уже работали в «Эдельвейсе»?

— Я уже прошла собеседование с Петрушиным.

— Собеседование?

— Да, несколько малозначащих вопросов и медленное раздевание глазами.

— Понятно.

— С Джоном я встретилась совершенно случайно. К нему в метро на «Маяковской» какой-то хмырь пьяный прицепился, за нашего фирмача принял. Уцепился за рукав и чего-то долдонит про кровопийц, прям тебе девятьсот пятый год! А Джон, вместо того чтобы послать его, пусть даже на английском — по интонациям и экспрессии брань интернациональна, — вместо этого он уговаривает пьяницу, объясняет, что к реформам в России не имеет никакого отношения. Тут подошла я, руку тому пьяному слегка заломила, на ногу каблучком наступила и сказала, что, если он не хочет попробовать милицейской палки, пусть канает к жене и ей высказывает свои политические и экономические взгляды. Конечно, я объясняла это более простыми и доходчивыми словами. Он отвалил, Джон начал меня благодарить, предложил угостить коктейлем в приличном месте. С этого и началось. Обычно он бывал наездами, приезжал раз в три месяца недели на две и сразу же зафрахтовывал меня, он так говорил, у Петрушина. Понимаете, у нас были другие отношения, поэтому я не разрешала Вовчику брать с Джона деньги за меня, а Джону не позволяла платить. Я сказала Петрушину, что заплачу ему сама, если он так уж хочет. Но Петрушин великодушно отказался. Ему было лестно, что не какой-нибудь там дилер, а правительственный чиновник Соединенных Штатов знается с девушкой из его фирмы. Возможно, в своих сутенерских кругах он даже хвастался этим.

— Этот парень, значит, был такая важная птица? — с наигранной наивностью удивился Слава.

— Ну, во-первых, он не парень, ему лет сорок с лишним, но я вам скажу, тот еще мужик!

— Мы вам верим. Не знаете, с кем он встречался, когда приезжал?

— Не знаю точно, но пару раз, в том числе и в последний, с молодым человеком по имени Юрий.

— А фамилию не помните?

— Он нас не знакомил, а фамилию краем уха слышала — Андреевский, по-моему…

— Или Андриевский, — подсказал я.

— Да, похоже.

— Он не представлялся? А кто он по профессии, не знаете?

— Наверное, из Министерства иностранных дел, хотя точно не скажу. Ну а кто еще может сотрудничать с американским конгрессменом?

— Логично. Вы говорите, что раньше американец не посвящал вас в свои дела, вы были нужны ему только для свободного времяпровождения, так?

— Так.

— Для каких же целей он взял вас с собой в последний раз?

— Для тех же самых.

— И только?

— Не совсем.