— И только?

— Не совсем. Кроме языков, английского с французским, я еще на компьютере могу работать.

— Мещерякова тоже могла?

— Нет, ее я взяла для отвода глаз.

— Не понял, простите.

— Джон не хотел, чтоб этот Юрий знал, что он по вечерам занимается не только любовью, но еще и записывает кое-что на дискету. Поэтому он сказал Юрию, что берет с собой в поездку по Кавказу девушку под видом секретаря и, если Юрий не прочь, Дина, я значит, подыщет и ему. Юрий согласился, вот я и пригласила Катьку. Мне это было удобно, она считала себя моим должником.

— За что же?

— Как — за что? Работенку ей подыскала денежную, хату сдала. Немало по нынешним временам!

— Согласен.

— Ну, в общем, двумя парами мы и ездили по этой Чечне. Днем они занимались делами, а мы с Катькой состояли при них секретутками. Та просто стояла себе, глазки абрекам строила. А мы с Джоном старались вовсю. Он для пользы своего дела прикидывался, что по-русски не понимает, а я переводила туда-сюда всю их болтологию.

— А с кем и о чем они разговаривали?

— С кем? По фамилиям не знаю, но какие-то начальники. Там же, если я правильно поняла, не то двоевластие, не то троевластие. Вот Джон их уговаривал не доводить дело до конфликта, сесть за стол переговоров… короче, как у нас в институте это называлось, — общественно-политическая лексика!

— Когда вы занимались с компьютером? Во время этих встреч?

— Ну что вы?! Юрий не должен был об этом знать. У Джона был портативный персональный компьютер, знаете, с какими западные журналисты на пресс-конференциях сидят, его в обычный кейс можно спрятать. И дисковода большого не надо, все встроено. А работала я урывками, по вечерам. Обычно там, куда приезжали, прием устраивали, Джон с Юрием накачивались, а я под каким-нибудь предлогом уходила в номер или в отведенную комнату и писала.

— Вы знаете английский. Что за тексты записывали?

— Не тексты — ряды цифр.

Мы со Славой снова переглянулись.

— Вам не приходило в голову, что американец не тот, за кого себя выдает?

— Приходило. Однажды после особо крупной вечеринки в Грозном он сказал, может в шутку, что сам не помнит своего настоящего имени.

— А вам он когда-нибудь говорил, зачем приехал туда? Я имею в виду подлинную цель.

— Нет. А зачем? Я не интересовалась. В том числе и поэтому он мне доверял. А по-вашему, я должна была бежать в контрразведку?

— По-нашему, если контрразведка так долго не могла понять, кто он на самом деле, то и ваша бдительность не помогла бы! Вы знаете, что он умер?

— Да.

— Откуда вы это знаете? Он умер ночью в больнице, а вы, если вам верить, наутро уже уезжали.

— Я обзванивала больницы всю ночь и нашла ту, которую надо…

— Вы жалеете, что он умер?

— Да…

— Прошу прощения, Дина Викторовна, возможно, некоторые вопросы покажутся вам некорректными…

— Ничего, — улыбнулась она одними губами. — Я понимаю, что у вас не праздное любопытство.

— Как вы думаете, нападение на машину восемнадцатого ноября было случайным, скажем с целью грабежа, или это следствие поездки вашего друга в Чеченскую республику?

— У меня нет стопроцентной уверенности, но это могла быть месть кавказцев.

— Вот как! Почему вы так думаете?

— Понимаете, какие-то вещи, какие-то встречи и разговоры мужчины вели без нас, без нашей, точнее, помощи. И последнюю тоже. Она проходила в каком-то доме, совсем не похожем на правительственное или партийное учреждение.