Измученный камерным бытом Меньшов побледнел, пошевелил беззвучно губами и попросился назад, в камеру, подумать. Его жена, кроме брезгливости, никаких чувств не показала. Генка впал в истерику, плакал и кричал, что не он убивал. Уже это дало основание Турецкому предполагать, что обнаруженное тело со следами насильственной смерти имеет прямое отношение к фирме «Геронт-сервис». Игорь Баловнев по прозвищу Баллон повертел в руках фотокарточку и сказал:

— Пишите — я бабку задавил…

Потом, просто на всякий случай, следователь Прокуратуры страны показал фотографию Петрову. Тот узнал и мешок, и, хотя с трудом, жертву.

— Что это, — спросил, — в колодец, что ли, бросили?

— А то вы не знаете! — покосился следователь.

— Так мне откуда? — пожал плечами Петров. — Мое дело было кефир престарелым одиночкам развезти. А если бы уж шел на мокруху, то концы прятал бы поглубже!

Следственная тюрьма имеет прогулочный дворик внутри, во дворе. Туда же выходят окна многих камер. По вечерам некоторые отчаянные головы переговариваются не с помощью перестука или пресловутого «коня» — письменного сообщения, передаваемого из камеры в камеру по системе канализационных труб. Эти головы, рискуя нарваться на наказание, кидаются на «решку» — высокое зарешеченное окошко с открытой все время из-за духоты фрамугой — и кричат во внутритюремное пространство все, что хотели бы сообщить.

Петров после разговора со следователем долго думал о том, как и где могли обнаружить мертвую старуху. Если бы на свалке, то перерыли бы всю, а значит, нашли бы и остальных. На свалке канализационных люков нет. Получается, старуху бросили на улице. И бросил ее Баллон, потому что кунцевский вариант проводил он.

Петров полез по столу к окошку. Резавшиеся за столом в домино подследственные поворчали для приличия, но не слишком — побаивались. Как-никак, член банды, которая за каких-то полгода угробила пятнадцать человек.

Константин приблизился к навевающему свежесть отверстию в окне и закричал:

— Тюрьма, слушай!..

Во дворе, куда выплескивался из открытых окон однообразный шум, стало как будто тише.

— Баллон в какой хате?!..

Через пару минут донесся слабый, приглушенный расстоянием голос Баллона:

— Двадцать восьмая!..

— Козел ты и паровоз! — рявкнул Петров и спустился вниз, подсел к столу, где уже поспевал чаек.

«Козел», как многим в нашей стране известно, в уголовной среде одно из самых страшных оскорблений, какое можно смыть только кровью. Упоминание о паровозе означало, что Петров поручает, приказывает или же просто ставит Баллона перед фактом, что тому придется на следствии и суде брать на себя всю тяжесть обвинения, равно как и все убийства, которые будут фигурировать в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого.

После некоторого размышления Петров решил, что впаяют им, несмотря ни на что, на полную катушку. И останки все найдут. Если главная Прокуратура в дело вмешалась — добра не жди. Возьмут того же Генку, щенка, или даже директора — он тоже об нары задницу раньше не давил, — расколются, идиоты! Единственный шанс — свалить отсюда.

Петров с тоской посмотрел на толстые наружные стены тюрьмы. Не пробьешь, даже динамитом. А уйти надо, главное — уйти, потом ищи-свищи! Податься куда-нибудь на Кавказ, там у кого автомат, у того и закон… Ему вспомнилась Людмила, хорошая баба, простая, душевная.