Несмотря на неотесанность манер и грубость речи, со мной он обращается ласково. На каждой прогулке он поджидает в сторонке, когда я подойду. Мы устраиваемся на ступеньках, и он начинает сагу о своих подвигах на поприще вышибалы в ночном баре, где он работал, пока не убил желтокожего (он не любит желтокожих). Время от времени он доверительно замечает:

— Вот что мне противно — теперь умных и порядочных белых вроде тебя сажают в тюрьму.

Иногда в его рассуждениях появляется аналитическая нотка:

— Это все из-за баб; бабам нельзя давать власть.

Вспомнив о матери Амандины, я вынужден был признать, что Люлю отчасти прав. Но его расистские и женоненавистнические высказывания глубоко возмущают меня. Возмущаюсь я, к сожалению, молча. Ведь у меня нет выбора. Люлю силен, его все боятся. Даже когда его нет рядом, другие заключенные только недвусмысленно ухмыляются в мою сторону. Для них я подружка Люлю. Таковы социальные и психологические условия моей пошатнувшейся жизни. Каждый день я жду новостей от моего адвоката и особенно от Латифы, которая продолжает бороться за мое спасение.

VIII

Вице-президент Табачной компании лично спустился принять прибывшего на лимузине гостя. Хотя он и подготовился к встрече, но все же был немало удивлен самообладанием бывшего заключенного. Зеленоглазый верзила безмятежно пожал ему руку, окинул взглядом небоскреб и покачал головой: — Круто!

Джонсон сменил ярко-оранжевый тюремный комбинезон на спортивный костюм от Гуччи и кроссовки Nike на тройной подошве. О криминальном прошлом напоминала только массивная золотая цепь на шее.

Невозмутимый Дезире отрешенно улыбался и покачивал головой. Вице-президент был в восторге. Подумать только, за этим простодушием скрывается недюжинный ум, как доказала история с сигаретой! Именно так представила пресса поведение бывшего заключенного, на пороге смерти вступившего в борьбу за жизнь и справедливость. За несколько недель он стал самым популярным человеком в стране, лидером кампании за отмену смертной казни, за права курильщиков, за счастье детей, за спасение цветов. Хотя до официального пересмотра дела обвинение с него еще не было снято, никто больше не считал его убийцей. Сам вице-президент Табачной компании решил, что финансирование нового процесса будет выгодно предприятию.

Поэтому появление из другой дверцы лимузина бледной и слегка помятой Марен Патаки стало для него неприятной неожиданностью. Адвокатесса намертво прилипла к своему клиенту. Со дня условного освобождения она не отходила от Дезире ни на шаг. Подготовкой к пересмотру дела она почти не занималась, для нее было гораздо важнее не выпустить из рук выгодного клиента. Противопоставить проискам Табачной компании она могла только особые отношения с Дезире. Каждому должно было быть понятно: бесполезно обращаться к подследственному, минуя его адвоката. Марен вовсю использовала слабохарактерность Джонсона, который никогда ни на чем не настаивал и ограничивался лишь чисто символическими жестами; например, проходя мимо телевизионщиков, победно вскидывал руку со сложенными буквой «V» пальцами. Дезире привык, что странная женщина все время путается у него под ногами (она даже ночевала в гостиной его номера в «Four Seasons», оплаченного Табачной компанией). Но Марен Патаки не хотела оставаться просто адвокатом. Она стремилась к роли пресс-атташе, личного секретаря, гувернантки и согласна была выполнять любые услуги, лишь бы не упустить курицу, несущую золотые яйца.

Поднимаясь в лифте на пятнадцатый этаж, Дезире широко улыбнулся и повторил:

— Круто тут у вас!

— Благодарю, мы действительно… неплохо устроились. Здание построено в девятьсот двадцать седьмом году.

— А травки у вас не найдется?

Президент с ухмылкой пробормотал:

— Боюсь, что диверсификационная стратегия нашей компании пока не предусматривает производства такого рода продукции.