Джессика затаила дыхание. Она никогда не наблюдала со стороны, как муж раздевает ее. Отражение в зеркале нижних юбок, соскальзывающих с бедер на ковер, странно будоражило ее.

— Она… Пенелопа очень разозлится, если мы опоздаем, — собственный голос, высокий и прерывающийся, казался ей чужим.

Тревис расстегнул корсет и опустил его вниз, к ногам, через голову снял ей сорочку, все время пристально наблюдая в зеркале, как его смуглые пальцы касаются ее белоснежной груди.

— Ты обиделась на нее?

— Да-а, — неохотно протянула Джессика, глядя на ворох сброшенной одежды у своих ног. Она стояла совершенно обнаженная.

— Переступи, — тихонько сказал Тревис и взял зонтик. — Вылитая ты, — чувственно прошептал он, сравнивая резную ручку с отражением Джессики в зеркале. Затем повернул ее и крепко прижал к себе. — Мы очень опоздаем к обеду.

Джессика через его плечо взглянула в зеркало, которое отражало ее белокожее тело, плотно прижатое к его сильному, смуглому, полностью одетому.

— Очень опоздаем, — согласилась она, вздрагивая от возбуждения и еще ближе приникая к нему.

Тревис взял ее на руки и понес в постель, осторожно обходя разбросанные Пенелопой вещи. Через несколько минут, глубоко войдя в нее и ритмично двигаясь, Тревис прошептал: «Посмотри в зеркало». Она повернула голову и увидела отражение их сплетенных тел. Она никогда не обращала внимания, что всякий раз, когда они занимались любовью при свете дня, при лампе, или даже при лунном свете, зеркало отражало их с Тревисом. Она смотрела в зеркало, чувствуя и смущение, и сильное возбуждение одновременно. Джессика закрыла глаза.

— Ты не хочешь смотреть?

Она покачала головой. С ним всегда так трудно контролировать себя. Дополнительная стимуляция ей не нужна.

— Еще раз, — пробормотал он, снова выгибаясь. — Может, нам повесить зеркало над кроватью? — Медленными глубокими толчками он доводил ее до экстаза. — Повесим его под пологом.

— Тревис, — выдохнула она.

— Г-м-м?

— Перестань… разговаривать… — У Джессики появилось ощущение, что ее тело становится невесомым, исчезло чувство реальности, вихрь пьянящего наслаждения подхватил ее. Своими же разговорами он отвлекал ее от этих ошеломляющих ощущений. — Вот так… еще…

— Все, что ты захочешь, любовь моя, — изумленный, он ускорил темп. — Так лучше?

Но Джессика уже не могла ответить, все вокруг исчезло и мир взорвался, рассыпавшись на тысячи осколков.

Джессика грустно глядела в окно. Казалось, что после опустошительного урагана в Галвестоне в Форт Ворсе не было ничего, кроме дождя. В течение последних недель сентября она добровольно помогала разным церковным и гражданским организациям по поддержке жертв урагана. Ее работу высоко оценили, она завела много новых друзей. Однако Пенелопа ко всем отнеслась неодобрительно, хотя почти никого из них не знала, и не разрешила Джессике пригласить их к себе. Если же кто-то из них был знаком Пенелопе, она обвиняла Джессику в попытке представить ее бессердечной, так как она отказалась принимать участие в благотворительной деятельности, не сопровождаемой громким общественным обсуждением.

Джессика уже перестала надеяться, что сможет угодить или просто понравиться матери. Она больше не волновалась по этому поводу. По всей видимости, настроение Пенелопы целиком зависело от принимаемого лекарства, и часто ее просто невозможно было выдержать. Джессика, по возможности, старалась избегать матери.

Самое худшее время наступало, когда Тревис по делам уезжал в Корсикану. Тогда Пенелопа становилась совершенно невыносимой.