Дело приближалось к Рождеству, и в отделении игрушек и игр буквально негде было яблоку упасть между скопляв­шимися здесь матерями вперемежку с тетками и бабушками, часто в сопровождении детей всевозможного возраста. Ат­мосфера кругом была нервная. Никто не мог пробыть здесь десяти минут без того, чтобы не толкнуть кого-нибудь или отстранить с дороги чьего-нибудь ребенка. Эта духота, бе­шеная погоня за покупками; нетерпение скорее войти в от­деление и поскорее выбраться из него; аромат сосны и остро­листа, которыми было декорировано отделение; запах тепло­го лака, потных людей и дешевого меха; возбужденные го­лоса и крики уставших детей, — таков был здесь истинный дух Рождества. Магазин Питера Рольса вообще и игрушеч­ное отделение в частности представляли из себя картину того, что впоследствии в объявлениях называлось «успехом, не имевшим еще прецедента».

Третий день был самым ужасным из всех длинных без­умных дней у Питера Рольса, которые Вин пережила с тех пор, как поступила в качестве сверхштатной служащей на предпраздничное время. Десятки покупателей одновременно требовали ее услуг. Похоже было на то, словно каждая покупательница женского пола имела много пар рук, которыми хватала нужные ей вещи, размахивала деньгами или брала сдачу. И таких покупательниц становилось все больше и больше. И все-таки Вин с удивлением замечала, что некото­рые из девушек, более опытные и тратившие меньше времени на разговоры, пользовались всяким удобным случаем, чтобы полировать ногти и приглаживать волосы. Они отворачива­лись как бы для того, чтобы отыскать какую-нибудь вещь в ящиках, быстро останавливались, вытаскивали из чулка маленькое зеркальце, пудреницу или коробочку с румянами и «приводили себя в порядок», в то время как их спешащие покупатели думали, что они отыскивают игрушку. Такие приказчицы имели в своих ящичках собственное ароматное мыло и духи и были в состоянии получать, независимо от того, были ли у них, или нет, деньги, шляпы и покупать себе новое белье и чулки, когда старые изнашивались.

Вин не имела ни достаточно опыта, ни желания найти время для подобных личных дел. Она всей душой отдавалась работе и на ее губах была та приятная рождественская улыбка, которую заведующие этажом желали видеть на лице продавщиц. Но ее улыбка была поверхностной. Она никогда не любила особ женского пола — сердитых, глупых, хватаю­щих все руками, ничтожных существ, важничающих и разо­детых в меха и перья животных, гораздо более приятных и красивых, чем они. Какой идиотский вид они имели, с наве­шанными на них драгоценностями и украшениями на шляпах, которыми чуть не выкалывали друг другу глаза; в своих длинных корсетах, доходящих до колен, так что они не могли прислониться к чему-нибудь спиной, как бы усталы ни были; в своих неудобных платьях, в тонких шелковых чулках и узких ботинках на высоких каблуках; в шифоновых блузах в зимние дни! Нет ничего удивительного, что мужчины не хотят давать им права голоса. Вин превратилась на время из сочувствующей суфражистки в яростную женоненавистницу, когда одна покупательница заставила ее показать ей несколько десятков кукол, а затем засеменила прочь, за­являя, что у Питера Рольса никогда нет ничего, что можно было бы купить. Другая покровительственно предложила Вин на чай пять центов за «беспокойство», после того как пере­менила три игрушки, купленные вчера, и проговорила об этом полчаса. И другие были нисколько не лучше.

К пяти часам третьего дня Вин, вопреки всегдашней жиз­нерадостности, находилась на границе полного изнеможения. У нее не было времени выйти для полагающегося по прави­лам завтрака, или чтобы подышать немного свежим возду­хом.