– Добрый вечер, сэр! Очень рады видеть вас сегодня у нас.

Что ответить, я не знал, но Рой, сделав маршальский жест рукой, провел нас через очередную стеклянную дверь в следующую комнатку. Тут нас ожидал более широкий выбор действий: отсюда можно было пройти в туалет, или, сняв верхнюю одежду, передать гардеробщику, или же просто постоять. Почти всю дальнюю стену занимала громадная гардеробная с зеркальными дверями и, судя по звукам, со множеством толпившихся внутри людей. Один из двоих или троих темноволосых низкорослых типов, стоявших здесь при дверях, принял билеты из рук Роя и открыл гардеробную. Я ощутил на слух и мало-помалу определил зрительно, что это вовсе не гардеробная, а огромная комната или множество комнат, заполненных людским гомоном настолько, что это походило на гул уличной толпы весьма не маленького городка в будничный вечер. Рой повлек нас внутрь. Взору открылись: полукруглый бар сбоку, чей-то пупок посреди голого живота, в самой глубине сцена с движущимися по ней фигурами в бархате, два патлатых альбиноса, сидевших, держась за руки, на черном кожаном диване, огромное множество ног, по которым я ступал, за которые цеплялся, но в основном обходил, темно-синие электрические лампочки, в лучшем состоянии, чем иллюминация на лестнице, и перемежающиеся бело-красными вспыхивающими огнями, субъект средних лет в грязной, наподобие железнодорожной, робе, методично дергающий рычаг «фруктовой машины»; а также помещение, частично загороженное стеклянными панелями, оказавшееся затем рестораном. Добравшись до него, я уж начал было ощущать некое замедление в стремительном падении настроения, как вдруг со стороны сцены на меня грянула новая волна воя, невообразимого до такой степени, что вмиг стало ясно: ничего подобного я в жизни не слыхал. К нему еще примешивалось обилие механических звуков, в основном металлического свойства. Я пожалел, что слишком опрометчиво отвергал музыкальные произведения, в которых обнаруживается предусмотренное концертным исполнением затишье. Главным образом у Брукнера. Потом у Джона Кейджа. У кого еще? Нильсена? Бузони? Букстехуде? Нет, уж лучше только их произведения и слушать, чем эдак позволять сверлить себе зуб до упора и без всякого наркоза!

Нас провели к столику, стоявшему в самом далеком от сцены углу, где это мракобесие было слышно хоть на сотую долю слабее и который украшали гиацинты из цветного стекла. Рой усадил нас с Сильвией на стоявшие у стены черные кожаные банкетки, а сам с Пенни уселся напротив, вне всякого сомнения продолжая разыгрывать отечески-покровительственную роль по отношению к каждому из нас, хотя и в разной степени. Но в окружающем полумраке, который вызывал в памяти темноту «Блиндажа» и скорее усиливался, чем оживлялся вереницами колдовских огней на тележке со сластями и напитками, я не думаю, чтобы кто-нибудь даже в непосредственной близи мог узнать Роя, – а если бы и узнал, то, огорошенный таким грохотом, даже не успел бы окликнуть и тотчас бы о нем позабыл. Тогда зачем? Зачем все это? Теперь, когда моя услуга воплотилась в реальности, когда была уже (я отчаянно надеялся) больше чем наполовину выполнена, она практически утратила весь возможный первоначальный смысл. Все вокруг укрепляло во мне это чувство никчемности.