Он не мог придумать, как это проверить.

Я — единственный настоящий человек. Во всем проклятом мире.

Это было словно испытание на прочность.

Марш дошел до метро. Люди шли мимо и толкались, словно не знали, что он мог их остановить на ходу одним только словом или, возможно, мыслью, или даже кислым взглядом. Марш покопался в карманах и нахмурился, увидев, что у него нет жетонов. У кассы стояла очередь человек в десять-двенадцать.

Но теперь существовало и легкое решение. Он прошел вдоль очереди, заморозив всех. Кассир хмуро посмотрел на него.

— Вы тоже можете застыть на месте, — сказал Марш, протянул руку и взял жетон.

Он совершил кражу, но разве пятнадцать центов имеют теперь значение? Разве вообще хоть что-нибудь имеет значение?

Он подумал, что это все равно что идти через мир мыльных пузырей, которые трещат и лопаются по его команде.

К перрону подкатил переполненный поезд метро. Марш вошел внутрь и молча поехал в Манхэттен, слушая разговоры окружающих его людей, которые явно не предназначались ему. Он с горечью смотрел то на одно лицо, то на другое. За этими блестящими глазами, за этими лицами и улыбками — ничто, думал при этом он. Только пустота.

Поезд прибыл на Центральный вокзал. Марш вышел, обернулся, взглянул на поезд и сказал:

— Я устал от вас всех. Остановитесь!

Голоса тут же смолкли. Марш пошел от поезда, думая о хвосте застывших людей, который он оставлял за собой, и зная, что ни один из них вообще не имеет никакого значения.

Забавно, думал он, как может измениться мир. Хороший, нормальный мир с симпатичной женой и домом в Бруклине и документами об увольнении из армии в кармане вдруг превратился в кукольное представление, в иллюзию. В мыльный пузырь.

Он вышел из метро на углу Мэдисон и 42-ой стрит. Кругом было оживленное движение, проработавшие весь день люди расходились по домам на ужин. Улицы были полны.

Марш сложил чашечкой руки и завопил, что было сил:

— Все кто слышит меня, остановитесь! Я приказываю вам! Я!

И все замерло в радиусе двадцати шагов. Марш словно стоял в окружении статуй, которые только что были людьми.

Он прошел по 42-ой на запад, останавливая всех на своем пути. Вид самой оживленной улицы Нью-Йорка, затихшей, безжизненной, с замороженными в нелепых позах жителями, был потрясающим, почти что ужасным.

— И зачем? Зачем все это было сделано? — спросил он вслух. — Это что — я на самом деле единственный настоящий человек?

Таймс-сквер переполняли люди, тысячи людей, стремящихся ко входу в метро. Какой-то человек грубо расталкивал всех, устремляясь вперед. В руках у него был мегафон. Охваченный внезапным вдохновением, Марш заморозил его и выхватил мегафон из его оцепенелых рук.

На горле у Марша взбухли вены, когда он завопил команду тысячам людей на Таймс-сквер. И все остановились. Игрушки прекратили двигаться.

Все, кроме одного.

Марш стоял и чувствовал, как щека нервно подергивается. Какой-то высокий человек продолжал идти мимо групп замерших пешеходов, лицо его было мрачное, губы крепко стиснуты.

Это был Гарри Девенпорт. Марш опустил мегафон и ждал, пока Девенпорт подойдет к нему.

— Послушай, Марш, немедленно прекрати! Ты же все разрушаешь! Я следовал за тобой от самого Бруклина. Ты вообще имеешь хоть малейшее понятие, сколько беспорядка создал?

— Это твоя ошибка, — обвиняющий тоном сказал Марш. — Если бы ты держал свой рот на замке...

— О, только не начинай снова!

— Ну, так не дай мне! Если бы ты молчал, я никогда не узнал бы об этом! Прежде мир был хорошим.