– Извините, мистер Трентон. Не могу вас впустить, – громко грохочет за дверью глубокий голос.

Я слышу голос Адама.

– Ты собираешься попытаться остановить меня, Зак? – Тишина, а потом дверь открывается, обнаруживая Адама с телохранителем за спиной. – Не думаю.

Он шагает ко мне, и я чувствую его руку на пояснице.

– Привет, Адам. – Голос Роуз нейтральный, осторожный. – Думаю, что комната для маленьких мальчиков по соседству.

– Что ты ей сказала, Роуз?

– Только правду. – Она проходит мимо меня и останавливается напротив Адама. – Не уверена, что ты оказал себе или ей услугу, когда привел сюда, Адам.

– Черт возьми, Роуз.

– Она действительно потрясающая. Даже в этом платье.

– Не будь стервой, Роуз, – рычит Адам, голос его низкий и угрожающий.

– И не собиралась!

Я встаю, проталкиваюсь между ними, ненавидя то, что они говорят обо мне, будто меня здесь нет.

– Адам, прекрати. Все нормально. Она не была стервой. – Произношу с прерывистым дыханием. – Спасибо за советы, Роуз. Адам, давай просто пойдем, ладно?

Я проношусь мимо Адама и Роуз, выходя за дверь, мимо Зака, здоровенного охранника, прямо в толпу фотографов, ожидающих меня по другую сторону от веревочного ограждения.

Они менее чем в полутора метрах от меня, их десять, камеры заработали и начали сверкать вспышками.

– Как тебя зовут, дорогуша? Ты можешь назвать имя?

Вопросы посыпались внезапным шквалом с различными вариациями. Все они хотят знать мое имя, и я застываю в панике, уставившись на них широко раскрытыми глазами.

И тогда Адам становится за мной, кладет руку мне на талию, продвигая меня вверх по лестнице подальше от камер и вопросов, не говоря никому ни слова. Мероприятие еще продолжается, но теперь Гарет на трибуне говорит про «благородное дело» или что то такое. Адам ведет меня прочь из зала в помещение, похожее на небольшую библиотеку с несколькими столиками, плюшевыми диванами и элегантными стульями, книжными полками, вытянутыми вдоль всех четырех стен и небольшим баром, за которым находится симпатичная, средних лет чернокожая женщина с тонкими дредами, одетая в ливрею отеля.

– Два Лабатта27, – рычит Адам, бросая двадцатидолларовую купюру на стойку.

Он тащит меня в угол комнаты, направляет к дивану, потом садится рядом со мной и прижимает к своему боку. Он огромный, твердый и реальный, рука обернута вокруг меня, а сейчас все рушится вокруг, во мне, на мне. Все, что рассказала мне Роуз, лишний раз заставляет чувствовать себя не на своем месте   лишней.

Холодная бутылка вдавлена в мою руку, и я делаю большой глоток, дышу, а затем делаю еще один глоток. Наконец, я смотрю на Адама.

– Почему я здесь, Адам? О чем ты думал? Мне здесь нечего делать. Каждый видит, что я как рыба, вытащенная из воды.

– Гребаная Роуз. Она не хотела тебя обидеть, у нее просто нет фильтра. Говорит, что думает, независимо от того, является ли это хорошей идеей или нет.

– Она во всем права. Я выгляжу так же странно, как и чувствую себя: дешевкой. Дешевое платье, дешевые туфли, макияж. Я... – С трудом сглатываю и начинаю все сначала. – И она сказала, что журналисты будут искать меня. Что мне делать, Адам? Боже. И еще все то, что происходит между тобой и Эммой Хейс?

– Мы не будем говорить о ней, – он произносит это с холодным ощущением завершенности, а затем устало вздыхает.