До встречи в Петербурге…

А потом всё кончилось, и теперь не скажешь когда. В октябре? В марте? Папа звал, папа требовал, чтобы бросали дом и приезжали. Сначала в Петербург. Потом за границу. Сейчас они с Марго, наверное, уже в Париже. От отца давно не было писем, но должны быть там – полгода прошло с последней почты. А мама всё не решалась оставить дом. Ждала, на что-то надеялась. Решилась вот только теперь, а теперь что? – поздно. Людей не осталось. Лошадей не осталось. Грома последним отдали тому же Игнату, он один ещё приходил к ним по старой памяти. Даже хлеб приносил и почти не брал за это вещей. Впрочем, брать-то было уже нечего – давно растаскали. Свои ли, чужие – кто знает. Мама уберегла только библиотеку, хотя кому здесь нужны книги даже и на русском, а тем более на французском, английском, немецком? И Грома держали и прятали как могли, летом пасли сами, осенью делились с ним хлебом.

Третьего дня мама отдала его Игнату с уговором, что отвезёт их на станцию сегодня ночью. И где теперь Игнат?

Ни Грома, ни Игната.

За стеной зашуршало. Ветер? Открыть глаза, прислушаться. Мамин голос давно стих. Она, конечно, уже всё поняла и не выдаст. Но эти всё ещё здесь, где-то рядом – даже про себя нет сил назвать их по-настоящему. Хотя как это – по-настоящему? По-настоящему они просто бандиты! Ходят, рыщут. Но не слышно. Только ветер за стенами конюшни.

Пустые денники, грязный пол, гнилая солома по углам. Знал бы папа, во что здесь всё превратится. И как же быстро! Разруха, руины. Дом ещё стоит, но что он без людей, без семьи. Сегодня, когда ждали Игната, бесконечно ждали его в холодной прихожей, сидя на узлах, не зажигая света – в собственном доме как беглецы, – это стало окончательно ясно: прежняя жизнь оборвалась, рассыпалась и больше не соберётся. Какая жизнь будет дальше, Бог знает. Только он один.

– Tu te souviens le chemin au champ lointain? Après tu vas en ville, à la gare. Si quelque chose arrive tout-à-coup.

– Oui, maman1.

– Молчи, нитку закуси – на тебе же шью. – Мама порой бывала суеверна, как деревенская девушка, хоть и графиня.

Её руки быстро мелькали в потёмках, почти на ощупь – стежок, ещё стежок. Не раздевши, зашивала в подол, аккуратно укладывая, нитку драгоценного – не просто дорогого, а семейного, памятного. Напряжена как струна, спина – как у статуи, но ни голос, ни руки – ничто не выдаст этого внутреннего напряжения.

– Maman, à quoi cela?

– Qui sait ce qui nous attend. Peut-ètre, cela nous sauvera la vie2. Запомни: настоящее у тебя. У меня тот, Маргаритин.

– Но зачем так прятать?

– Так надёжнее.

Она затянула последний стежок, откусила нитку. Потрогала шов. И вдруг заговорила тихо, задумчиво, как будто они не бежать готовились, а сидели вечером, после чаю, у камина.

– Это колье подарил бабушке её отец, твой прадед. Привёз из Кавказской кампании. Говорил, что получил его в дар от грузинской княжны, чью семью спас от башибузуков. Вернулся с войны без единой царапины и верил, что это не просто колье, а амулет. И бабушка верила, что оно хранит от беды. – Задумалась, вздохнула. – Вот, может, и пришло его время.

Тут в дверь постучали.

– Именем революции! Открывайте!

– Спят, что ли? Али сбёгли?

– Не, тама. Некуды им детьси. Эй, хозяйва!

Они обмерли, забыв дышать.

А потом мама засуетилась, стала жалкая, маленькая.

– Сейчас, сейчас! Подождите минутку! – И шёпотом, в самое лицо: – Не бойся. Они ничего нам не сделают.

– Открывайте!

– Уже иду! – Мама нарочито громко звенит ключами.