Так минуло несколько самых долгих минут в моей жизни; мне оставалось только напрягать мускулы в надежде ослабить путы да убеждать себя, что Холмс сумеет как-то выручить меня.

И тут наступил самый ужасный миг из всех, когда-либо пережитых мной.

Дверь отворилась.

Кресло, к которому я был привязан, стояло так, что мне невозможно было видеть вошедшего. Но Анджеле Осборн с ее места была видна дверь. По выражению ее лица я попытался догадаться, что меня ждет.

Она вскочила с кресла. При этом вуаль соскользнула, и я увидел шрам, который она скрывала, во всей красе. Все фибры моей души содрогнулись при виде этой ужасной отметины, которой наградил ее Макс Кляйн. Но еще в большее содрогание меня привело дикое выражение лица, с которым она смотрела на пришельца. Затем к ней вернулся дар речи.

— Потрошитель! О великий боже! Это Джек Потрошитель!

К великому своему стыду должен признать — первой реакцией моей было все же чувство облегчения. Человек вошел в комнату, и, увидев стройную фигуру аристократа в цилиндре, в безупречном вечернем костюме и в накидке, я воскликнул с благодарностью:

— Лорд Карфакс! Само небо посылает мне вас!

Но уже в следующий миг ледянящая душу истина вдруг явилась мне — в руке его сверкнул нож. И под личиной благородства мне открылось безумие, ненасытная кровожадность дикого зверя.

Анджела Осборн уже не могла кричать от ужаса. Она сидела, оцепенев, когда аристократ-убийца бросился к ней и в мгновение ока сорвал с нее одежду. Она едва успела промолвить несколько слов молитвы, прежде чем лорд Карфакс вонзил нож в ее обнаженную грудь. Рассказывать о последующем — о его неумелых попытках вскрыть грудную клетку — у меня не поворачивается язык. Скажу только, что в этот раз он оказался далеко не на уровне — НЄСОіМНЄННО, потому, что времени у него было в обрез.

Тело Анджелы Осборн, истекая кровью, осело на пол. Безумец схватил керосиновую лампу и погасил ее. Затем стал поливать из нее все вокруг. Намерения его были очевидны. Как демон, вырвавшийся из ада, он бросался из одного угла комнаты в другой, оставляя за собой мокрый след на полу; затем он выскочил в коридор, откуда скоро вернулся с опустошенной лампой. Он бросил ее на пол, и она разлетелась на тысячи осколков.

Затем он взял вторую лампу и зажег ею керосин у себя под ногами.

Поразительно, но после этого он не обратился в бегство. Даже в тот миг — самый ужасный в жизни моей — я удивился его поведению. Мания величия, которой он был одержим, стала спасением для меня и погибелью для него. Когда языки пламени заплясали по полу и выбежали в коридор по керосиновому следу, он бросился ко мне. Я закрыл глаза и предоставил душу свою воле создателя. К изумлению моему, он не вонзил в меня нож, а всего лишь разрезал веревки. Потом поднял на меня безумный взор и потащил сквозь огонь к ближайшему окну. Я хотел было сопротивляться, но чудовищная сила безумца превзошла мою. Он страшно ударил меня спиной о раму, так что вылетели стекла. А затем громовым голосом прокричал слова, которые я и поныне слышу в кошмарных снах.

— Сообщите на весь свет, доктор Ватсон! — воскликнул он. — Скажите всем: Джек Потрошитель — лорд

Карфакс!

И выбросил меня на улицу. Платье мое местами загорелось, и я вспоминаю, как смешно пытался сбить пламя, падая со второго этажа. Я с силой ударился о мостовую, успел услышать, как кто-то бежит ко мне, и тут чувства, смилостившись, покинули меня.

Я провалился в пустоту небытия.

Первым, что я увидел, придя в себя, было лицо Радьярдса — моего друга, на которого я оставил свою врачебную практику. Я был на Бейкер-стрит, в своей комнате.

— Могло быть и хуже, Ватсон, — сказал он, держа руку у меня на пульсе.

Воспоминания разом нахлынули на меня.