— Что за радость увидеть хоть раз за день живое лицо, — сказал судебный медик доктор Праути, — даже несмотря на то, что у вас необычайно тоскливое настроение. Здесь меня окружают одни трупы. Как дела, Эллери? Что я могу для тебя сделать?

Судебный эксперт Праути принадлежал к поколению инспектора Квина и так же, как инспектор, являл собой ходячий музей ископаемого юмора.

— Да, ты прав. Твой диагноз подтвердился. Можешь ли ты мне что-нибудь сказать о том, в котором часу наступила смерть Импортуны?

Эллери старался не смотреть на медика, который жевал сэндвич с арахисовым маслом и тунцом, не гнушаясь соседства трупов. Эллери из этого заключил, что Сэм Праути предпочитает брать с собой обед на работу.

— В котором часу был убит Импортуна?

Доктор поднял на него глаза, не переставая жевать.

— Уж больно давно это было.

— Я знаю, что от удара наручные часы Импортуны остановились в девять часов девять минут. Я только хотел узнать, действительно ли это время совпадает с результатами вскрытия.

— Да ты знаешь, сколько вскрытий я сделал с тех пор?

— Ах, не рассказывай! Я же знаю. Ты же можешь в деталях вспомнить любое вскрытие, которое произвел хоть двадцать лет назад.

— Результаты я изложил в своем заключении, Эллери. Ты что, не читал его?

— Я его не видел. А может, ты просто не хочешь отвечать?

— Время на часах было самое идиотское. По нашему мнению, Импортуна был убит около полуночи — и даже чуть позже. Почти на три часа позже, чем показывали часы.

В глубине глаз Эллери затеплились слабые проблески интереса к жизни.

— Уж не хочешь ли ты этим сказать, что его наручные часы специально были установлены на девять часов девять минут, чтобы ввести нас в заблуждение относительно времени смерти?

— Специально или неспециально, меня не касается. Это не входит в мою компетенцию. Во всяком случае, я всю жизнь не могу понять, что это я предоставляю свою служебную информацию, как какое-то чертово справочное бюро, случайным штатским. Хочешь сэндвич? Старуха опять сэкономила на масле и на тунце.

— Я лучше умру с голоду, чем лишу тебя последнего куска. Могу ли я из сказанного тобой сделать вывод, что ты при вскрытии не нашел ничего, что противоречило бы первоначальному мнению, будто ударов было девять.

— Я же сказал, девять, значит и было девять.

— Прекрасно. Спасибо, доктор. Я покидаю тебя, оставляя наслаждаться в покое поеданием трупа тунца.

Эллери обернулся.

— И еще одно. Я буду прав, если предположу, что удар, разбивший часы Импортуны, был одним из этих девяти? Ударили по голове, но фигура соскользнула и пробила часы на запястье? Он, наверное, инстинктивно поднял руку, чтобы закрыть голову.

— Разве я говорил что-то подобное? — осведомился доктор Праути, слизывая убегающее арахисовое масло. — Тот удар по запястью, который разбил часы, был отдельным. Ни на часах, ни на запястье нет ни крови, ни мозга. Я полагаю, что удар по часам был нанесен даже другим оружием.

— Об этом написано в заключении, доктор?

— Конечно, нет. Я патологоанатом, а не сыщик. В моем заключении написано, что на часах и на запястье нет ни крови, ни волос с головы, ни мозга. Это чисто медицинское наблюдение. А все остальное уже ваша работа.

— Я с ума сойду, — пробормотал Эллери и хлопнул себя по лбу. — Почему я не настоял, чтобы мне дали прочитать твое заключение?

Он едва не бежал, оставляя врача с хрустом доедать труп яблока.

Вирджиния Уайт-Импортуна приняла Эллери в своих личных покоях. Его поразило то, что комната была обставлена, как и сотни тысяч американских квартир, в раннем колониальном стиле.