Тон Холмса никоим образом не соответствовал скверным манерам этого аристократа.

— Ваша милость, мы ценим ваше время и не займем ни минутой больше, чем необходимо. Мы явились только затем, чтобы принести вот это.

С этими словами он достал операционный набор, который мы завернули в коричневую оберточную бумагу и запечатали.

— Что это? — спросил герцог, не двинувшись с места.

— Предлагаю вам, ваша милость, открыть и посмотреть самим, — ответил Холмс.

Герцог Шайрский нахмурил лоб, потом развернул бумагу.

— Откуда это у вас?

— Сожалею, но прежде чем ответить, я вынужден просить вашу милость опознать это как вашу собственность.

— В первый раз вижу. Ради всего святого, как вам вообще пришло в голову принести это мне?

Герцог открыл футляр и уставился на инструменты с нескрываемым удивлением.

— О причине, которая привела нас сюда, вы сможете узнать, если отогнете край бархата.

По-прежнему хмурясь, герцог последовал совету Холмса. Он удивленно посмотрел на герб, а я при этом не сводил с него глаз. Взгляд герцога внезапно изменился. На тонких губах появилась слабая тень улыбки, в глазах мелькнул огонек. Он рассматривал ящик с такой миной, которую трудно было истолковать как-то иначе, чем выражение полного удовлетворения, почти что триумфа. Однако выражение это исчезло с лица герцога так же быстро, как и появилось на нем.

Я поглядел на Холмса, в надежде, что получу разгадку столь странной мимики, поскольку знал, что реакция аристократа от него не укрылась. Однако проницательные глаза моего друга были полуприкрыты, а лицо было совершенно непроницаемым. Как маска.

— Если я не ошибаюсь, вы получили ответ на свой вопрос, ваша милость, — сказал Холмс.

— Ну разумеется, — сказал герцог таким тоном, как будто произошло пустяковое недоразумение, и теперь все разъяснилось. — Набор не принадлежит мне.

— Может быть, ваша милость сможет дать нам какие-то сведения, которые указали бы на владельца?

— Я думаю, владелец — мой сын. Без сомнения, инструменты принадлежали Майклу.

— Набор побывал в лондонском ломбарде.

На губах герцога появилась сардоническая усмешка.

— Меня это не удивляет.

— Быть может, вы могли бы сообщить нам адрес вашего сына?

— Тот сын, о котором я говорю, мистер Холмс, мертв. Мой младший сын, сэр.

— Выражаю вам свои соболезнования, ваша милость, — сказал Холмс мягко. — Он умер от болезни?

— От тяжелой болезни. Он умер полгода назад.

То, что герцог все время выделяет слова «мертв», «умер», показалось мне странным.

— Ваш сын был врачом? — спросил я.

— Он учился на врача, но не окончил курс — как, впрочем, не окончил в жизни вообще ничего из того, за что брался. А потом он умер.

Снова эта странная интонация. Я многозначительно поглядел на Холмса, но его, казалось, в этот момент больше интересовала громоздкая мебель и сводчатый потолок — во всяком случае, глаза его бесцельно блуждали по залу, а руки свои с нервными тонкими пальцами он скрестил за спиной.

Герцог Шайрский протянул ему ящичек.

— Поскольку это не моя собственность, я отдаю ее вам. А теперь вынужден принести вам свои извинения — мне пора собраться в дорогу.

Поведение Холмса просто удивило меня. Он ни словом не обратил внимания герцога на его недопустимо высокомерное поведение. Обычно не в правилах Холмса было позволять так бесцеремонно обходиться с собой. Но тут он поклонился чуть ли не заискивающе и сказал:

— Мы не займем больше вашего времени, ваша милость.