Она облизала губы и сразу заговорила о деле, без всяких наводящих вопросов:

– Я не могла не слышать, что говорил вам мистер Эшби и миссис Ренфру, – спокойно начала она, складывая руки под угрожающего размера бюстом и поудобнее усаживаясь на стуле. – Меня зовут миссис Дэвидсон, Кэролайн Дэвидсон, и я боюсь, что перед вами нарисовали совершенно неверную картину. Мэгги Ренфру, конечно, была приятельницей Глории, но Эшби знает гораздо больше. Он всегда вертелся вокруг стола Глории и любил наклоняться над ней. Она никогда не застегивала верхнюю пуговицу на блузке. – Я не мог не отметить, что блузка самой миссис Дэвидсон застегнута наглухо, подвергаясь серьезному испытанию на прочность.

– Глория ведь любила мужчин, правда?

– Если можно немного посплетничать, я бы сказала, что да, – произнесла миссис Дэвидсон с видом человека, выполняющего свой гражданский долг. – Она скрывала и свой возраст, и многие другие вещи. Конечно, она только дразнила Эшби, чтобы не терять навыка. Для меня это было очевидно. Здешние мужчины с их жалованьем ее не интересуют.

Я подбадривающе улыбнулся, и она продолжила. Она была явно разочарована, что я не записываю ее слова, но очень торопилась поведать свою историю.

– В начале сентября Глория легла на операцию, сказав нам, что ложится в офтальмологическое отделение «Ройал Дженнер» – знаете, есть такая частная клиника в Лондоне. Когда она вернулась через две недели, у нее были синяки под глазами – с обеих сторон, но сильнее справа. Никаких других следов не осталось. Ей как будто было больно говорить, хотя тут разговоры и не поощряются. Она почти не могла шевелить губами.

– Одну минуточку, – прервал ее я. – Разве вам не разрешается разговаривать друг с другом? Мне казалось, в исследовательской работе необходимо совещаться.

– Нам не разрешается говорить о своей работе, даже с коллегами. Все строго конфиденциально.

– Значит, вам неизвестно, над чем работала Глория? – разочарованно спросил я. Это была большая неудача.

– Нет, но я знаю, что это был какой‑то крупный проект, и он страшно ее занимал. – Кэролайн Дэвидсон смотрела на меня, пока я осмыслял сказанное.

– А что означают эти экологические лозунги? Давно они появились?

– Нет, она повесила их где‑то накануне Рождества, – ответила Кэролайн. Я помолчал, переваривая и это.

– Вы сказали, что Глории было трудно говорить…

– Однажды, вскоре после ее операции, я столкнулась с ней вон там, возле ксерокса, и увидела у нее под правым ухом каплю крови. Это было самое жуткое, что мне доводилось видеть в жизни. – Я посмотрел на нее, ничего не понимая. – Она сорвала шов, вот что это было такое, – пояснила моя собеседница. – Глория делала пластическую операцию, и ей пришлось показать мне следы. За каждым ухом у нее остались два параллельных шва, следы от надрезов, – и один разошелся. У нее было множество швов под волосами, совершенно незаметных, и под каждой бровью, тоже сделанных очень ловко. Она горстями глотала анальгетики и пенициллин.

– Вы дали мне очень подробную информацию, – похвалил я ее. Тактом и обаянием Кэролайн Дэвидсон больше всего напоминала ротвейлера, но в эффективности я отказать ей не мог. В конце концов, расследование – ее профессия.

– Она сказала мне, что хирург взял с нее всего восемь тысяч фунтов – гораздо меньше полной цены, – потому что она такая красавица! Вы можете себе такое представить? По‑вашему, это похоже на правду?

– Вы рассказывали об этом кому‑нибудь? – спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

– А вы не можете сказать, не выносила ли Глория из банка каких‑то материалов? В тот, последний день или раньше.