Кроме Денгиля, в городе были Шегельд и Диамис. Первый работал второразрядным чиновником в департаменте образования, а вторая, как и прежде, в Музее Серебра.

«Звездочет» и напросился ним вечером на чай с медом и коржиками. Пил долго, мялся, глядел в донышко чашки. И вдруг заговорил с Денгилем в отсутствие жены — вопреки семейному обычаю.

— Они утверждают, что согласны сдаться.

— Я слышал, — нетерпеливо кивнул Денгиль; незачем докладывать военные новости человеку, который только ими и живет. — Поднимать аэропланы и рушить стены артиллерией бессмысленно, раздавим орех вместо того, чтобы вынуть сердцевину. Однако сеть подземных переходов практически блокирована, вокруг стен вторая стена — наша, а запасы продуктов все-таки должны подойти к концу, даже если заключенных сразу же истребили.

— Слышал ты не всё. Свои окончательные требования они сообщили два часа назад. Обсудить капитуляцию они желают с магистром Танеидой Стуре. Собственно, почему они держат ее за нашего магистра, если мы ее таковым не выбирали?

Денгиль ахнул от внезапного прозрения:

— Ее силт — один из древних колец Странника Дэйна. Тех самых.

— Конечно. Есть легенда, что отмеченный Странниками магистр кольценосцев никогда не клянется, никогда не лжет и абсолютно ничего не страшится. В отличие от камня, характер человека виден всем.

— И что же они требуют от… магистра?

— Чтобы она явилась совершенно одна. Поручиться за ее целость или дать заложников не желают. А после этого — они еще подумают, соглашаться ли на наши условия.

— Блеф и откровенное издевательство.

— Разумеется.

— Да; но слово уже сказано, — Тэйни вошла в их беседу так неожиданно, что оба вздрогнули и обернулись. — Для моей чести нет выбора.

Она стояла в дверях гостиной, руки чуть влажны от того, что мыла посуду, — и тот самый силт на пальце.

— Ты слышала то, что тебе не предназначено.

— Вы таились от меня. Надо было предупредить. Только я и так узнала бы о том, что мне придется сделать.

— Дурочка и безумная. Они понимают, что для них нет исхода, злобны и хотят отомстить. Ты хоть соображаешь, что в Замке могут сделать с человеком при помощи тамошней специальной техники? С тобой?

— Соображаю, — она подошла сзади, охватила мужа за плечи. — То же, что с тысячами при Марэме и Эйтельреде, с сотнями тысяч за несколько сот лет до них. Но ничего более. Я пойду говорить.

Их поразил ее тон — властный и в то же время какой-то обыденный. Так говорят о само собой разумеющемся.

— Дочка, — вступил Шегельд, который за время разговора мужа и жены покусывал губу. — Если они не выпустят тебя невредимой — от Ларго не останется и того, что от Бастилии. Ни с чем не посчитаемся, а уж в землю вобьем.

— Не отягощайте моей души этим признанием, — Тэйни слабо усмехнулась. — И прошу вас — не экспериментируйте над людьми Марэма. Они… они ведь люди. Злые, больные от своей ненависти — но люди.

…Старая Диамис стоит на коленях перед Богоматерью Ветров, мешая все мольбы и все религии:

— Матерь Божья, спаси и сохрани прекраснейшее из созданий земных! Иисусе, защити ее мужество и ее женственность обоими руками Своими, правой и левой, что ближе к сердцу! Ты ведь истинное Слово Бога Всемилостивого и Всемилосердного, Мертвящего и Оживляющего, Первого и Последнего — не дай земле опустеть!

Замок поднимался из земли глыбой мрака, только на гребне стены мизерные огоньки. А вокруг него, вне досягаемости от его дальнобойных орудий, — войска; и правительственные, и народное ополчение, и стратены… Переговаривались вполголоса:

— Четыре утра.