— Я шокировала тебя? — спросила она. — Ты думаешь, что такое невозможно?

Он покачал головой.

— Я не знаю, что считается невозможным в твоем мире, — ответил он. — Я не вижу ничего странного в том, что мужчина хочет выпить или провести время с женщиной. Мужчина остается мужчиной, какой бы дух в нем ни жил.

Она почувствовала в его словах невысказанный намек — женщина тоже остается женщиной, чтобы в ней ни жило.

— Такие вещи иногда случаются, — сказала она. — Так было с шестым Далай Ламой. Пятый умер, когда все еще велись работы по строительству его дворца в Лхасе — Поталы. Десять лет его регент скрывал его смерть от людей, говоря, что Далай Лама медитирует в уединении. Когда наконец был найден шестой, им оказался мальчик тринадцати лет. Он успел пожить в обычном мире. Он знал, что такое запах цветов. Он знал, что такое вожделение. Его привезли в Лхасу и заперли в Потале. Он возненавидел это темное, мрачное место. Он хотел жить под солнцем среди обычных людей — а его заставили обитать в темноте, и единственным его окружением были боги и священнослужители.

Он услышал в ее голосе симпатию. Она выражал свои собственные тайные желания и мысли.

— Позднее, когда он стал достаточно взрослым для того, чтобы контролировать свои собственные дела, он начал по ночам выбираться в город, замаскировавшись под обычного человека. Он ходил по тавернам и находил женщин, с которыми спал. А когда ночь кончалась, он в темноте незаметно прокрадывался обратно, на верхний этаж Поталы. Он жил такой жизнью много лет. А потом пришли китайцы. Они оккупировали восточный Тибет. Они патрулировали дорогу на Лхасу. И они убили Далай Ламу.

Она замолчала.

— Разве люди не сомневались в том, что он действительно воплощение?

Она покачала головой.

— Нет, — ответила она. — В этом никто никогда не сомневался. Он был мягким. Не таким, как Кхутукхту из Урги. Люди говорили, что у него два тела — настоящее и призрачное. Они говорили, что настоящее тело всегда находилось в Потале, а призрачное ходило по тавернам, испытывая их веру. Он писал стихи. Любовные песни. Но его поэзия была наполнена грустью. Как запах духов от умирающего человека.

Она начала читать одно из его стихотворений:

— Высоко в Потале я брожу один по темным коридорам,

Я живой бог, я существо неземное;

Но когда меня окружают узкие улицы,

И я брожу в тенях среди других людей,

Я совсем земной, я танцоров король,

Я мир, который учится петь.

В наступившей вслед за этим тишине она в первый раз осознала, какой одинокой была все эти годы, проведенные в Дорже-Ла. Даже госпожа Тара не могла заменить живых людей из плоти и крови. Она попыталась вспомнить лицо матери, склоняющееся над ней, когда она была крошечным ребенком, но видела только тени.

— Мне жаль его, — признался Кристофер. — Наверное, в нем жила великая печаль.

Она смотрела куда-то вниз, не на него, ни на что конкретное.

— Да, — прошептала она. — Но, возможно, он был не более печален, чем другие Далай Ламы, другие инкарнации. Мы все живем такими жизнями. Мы все изуродованы в одинаковой степени. Наши тела бледны, Кристофер. Наша плоть — как лед. Наши жизни — бесконечные ритуалы.

Она быстро подняла на него глаза, словно боясь, что он мог исчезнуть.

— За всю свою жизнь, — произнесла она, — я никогда не нюхала цветов. Только благовония. Только масляные лампы. Цветов здесь нет.

В этом мире вообще нет цветов, подумал Кристофер, только снег. Только лед. Только мороз.

Чиндамани встала и подошла к окну. Как и другие окна на верхнем этаже, оно было стеклянным.