— Заткнись! — проревел ей Ринпоче.

Кристофер заметил, что сопровождавший его монах тоже побледнел и начал потихоньку отступать к двери.

— Ама-ла, пожалуйста! — взмолилась Чиндамани, крепко сжимая плечи старухи. — Прекрати.

Но маленькая нянька не обращала на нее внимания. Впившись взглядом в Ринпоче, она продолжала читать заклинания, и слова ее окутывали Ринпоче, словно безжалостные тени.

— Замолчи! — снова крикнул Ринпоче, делая шаг в сторону Сонам и размахивая револьвером.

В его выпученных глазах появилось какое-то дикое выражение. Кристофер видел, что он охвачен суеверным ужасом, хотя сам не понимал ни слова из тех ритмичных строк, которые читала нараспев нянька. Он решил, что это проклятие и что Царонг Ринпоче воспринимает его всерьез.

— Пожалуйста, Сонам, не надо, — попросила Чиндамани.

Самдап сидел, застыв, на том же месте, впившись глазами в согбенную фигуру, и с ужасом и восторгом следил, как она раскачивается взад и вперед в такт словам, слетавшим с ее губ.

— Остановите ее! — заорал Ринпоче. — Или я убью ее. Клянусь, что убью ее, если она не замолчит!

— Прекрати, Сонам, — взмолилась Чиндамани.

Она почувствовала что-то новое в голосе Царонга Ринпоче и поняла, что он действительно убьет Сонам, если та не остановится. Она знала, почему он напуган.

Но уже ничто не могло заставить старуху замолчать. Она полностью вошла в роль, выплевывая мрачные слова проклятия так, словно они были смертоносным ядом. Возможно, она так и думала.

Царонг Ринпоче выстрелил. Всего один раз, а затем револьвер безвольно повис в его руке. Пуля попала няньке в горло, пробив его с ужасающим звуком. Некоторое время она продолжала оставаться в сидячем положении, словно пуля прошла мимо. Однако та вошла прямо в горло и пробила насквозь шею, перебив позвоночник. Из раны выплеснулась струйка крови. Старуха захлебнулась, на ее губах запенилась ярко-красная кровь. Глаза ее остекленели, и через мгновение она упала назад, на руки Чиндамани.

Воцарилась тишина. Страшная, затянувшаяся тишина. Порыв ветра сильно ударил в окно и вновь, умчался. Казалось, он пришел в Дорже-Ла за очередной душой, чтобы отнести ее в таинственное царство Бардо.

Первой опомнилась Чиндамани. В глазах ее появилась холодная ярость. Она отпустила тело Сонам, упавшее на кровать, и медленно встала, пристально глядя на Царонга Ринпоче. Лицо ламы исказила судорога. На правой щеке задергался нерв. Рука с револьвером бессмысленно тряслась.

Чиндамани продолжила читать проклятие с тех самых слов, на которых остановилась Сонам. Голос ее упал почти до шепота, но отчетливо доносился до того, кому были адресованы слова. Она подняла палец, указав на него, и голос ее задрожал от ярости.

Словно загипнотизированный ее словами, Ринпоче какое-то время стоял неподвижно, а потом рука его пришла в движение. Он медленно поднял револьвер и направил его на Чиндамани. Рука сильно тряслась, и он стиснул зубы, пытаясь обрести хладнокровие. А затем, так же медленно и так же уверенно, он развернул револьвер, направив дуло себе в лицо. Револьвер потяжелел, а его лишенные силы пальцы ослабли. Он открыл рот и опустил конец ствола на нижнюю челюсть. Все его тело била дрожь. Весь мир был наполнен словами Чиндамани. Он хотел закричать, что-то возразить, но чувствовал себя парализованным. Двигался только палец, все сильнее давя на холодный металл спускового крючка.

Кристофер с ужасом наблюдал за этим, не понимая, что происходит. Ужас, охвативший монаха, переходил все границы.