Я был не в силах унять этот поток воспоминаний, обрушившийся на меня с ошеломляющей силой, ослепивший меня. Я убийца. Жизнь и смерть в одном теле. Воистину личность из Смежности. Несколько секунд я смотрел на экран монитора с надеждой, что в этом можно усомниться. Что можно отрицать хорошо известную мне правду. Но я помнил все это. Ники не было. Не было Люка. Были только легенды, созданные, чтобы успокоить меня, а затем тщательно доработанные демоном, который пытался мною манипулировать. Я всегда жил в убогих маленьких квартирках или в мотелях и всегда — в одиночестве. Я сирота, как он и говорил. У меня никогда не было возможности иметь настоящую семью. После того случая в сиротском приюте мною почти целиком завладел ужас от того, что я сделал, — насколько мой детский рассудок смог реально воспринять то, что произошло. Это не моя вина, что он упал. Меня нельзя за это осуждать. И тем не менее это наложило вечное клеймо на всю мою дальнейшую жизнь.

У меня не оставалось выбора, когда сотрудники секретной службы явились в приют, чтобы забрать меня оттуда. Мне было тогда шесть лет, а когда я становился старше, то должен был следовать нормам и правилам того воспитания, которое получал. Но впоследствии, на каком-то участке этого пути, я понял, что выбор у меня все-таки существовал. Это был мой выбор, и сделал его я. С тех пор у меня навсегда пропала возможность жить нормальной жизнью. Любые дружеские отношения, которые могли бы у меня сложиться, должны были бы основываться на лжи, потому что всякий нормальный человек в ужасе отшатнется от меня, если узнает о моих деяниях. Правительство объясняло нам, что эти люди опасны, являются потенциальными террористами, представляют собой угрозу безопасности Великобритании. Думаю, большинство моих коллег цеплялись за эти уверения.

Вот, например, Анна Совянак. Мне было сообщено, что она занимается разработкой нового вида биологического оружия и что существует опасность попадания этого оружия в руки неких религиозных экстремистов, которым Анна как будто симпатизирует. Было ли это правдой, я не знаю, хотя и предполагаю, что если она действительно работала над созданием новых видов оружия, тогда этим, возможно, и объясняется, почему сообщение об обнаружении ее тела было упрятано на шестую полосу, — чтобы привлечь к этому событию как можно меньше внимания. Кто может сказать, существовали ли реальные причины для устранения моих жертв, или это были просто-напросто политические убийства? Однако человек, имеющий конкретное рабочее задание, не должен рассуждать подобным образом. Но для меня это не имеет никакого значения, поскольку я верю, что жизнь всех людей священна. Что жизнь, в любой ее форме, даже если это крошечное насекомое, является по своей сущности абсолютно священной. И я возненавидел себя за то, что сделал. Не может быть греха более тяжкого, чем отнятие жизни. А я делал это снова, и снова, и снова. Но едва ли существовал какой-либо способ прекратить это.

Моего первого человека я убил, когда мне было шесть лет, хотя вовсе не имел такого намерения и не получил никакой платы за это преступление. Это произошло в сиротском приюте, и теперь я все хорошо помню. Остальные находившиеся там дети невзлюбили меня с самого начала по какому-то случайному ребяческому поводу. Но среди всех особенно выделялся один, который буквально возненавидел меня. Аарон Томас. Он был постарше, лет девяти, и угрожал мне всякий раз, когда имел для этого хоть малейший повод, а монахини, работавшие в приюте, практически никак не вмешивались в подобные ситуации, ведь это способствуют становлению характера, не так ли?

И вот однажды, во время игры, Аарон выпал из окна четвертого этажа, но удержался, ухватившись за карниз, и завопил, прося о помощи. Я, не колеблясь ни секунды, бросился к окну, чтобы помочь ему, и даже не думал о тех отвратительных поступках, которые он совершал в отношении меня.