Но ни один оператор не ворвался в комнату, никакой ведущий не подошел, чтобы пожать мне руку и сообщить о моей победе… На какую-то минуту я поверил, что нашел наконец разгадку, и даже включил телевизор и прошелся по всем каналам в надежде увидеть себя на экране. Но конечно, они вряд ли позволили бы транслировать такое шоу на мой телевизор, верно? Я не могу всерьез поверить, что это телевизионное реалити-шоу, но… может, некий секретный государственный эксперимент? Эксперимент, в котором исследуется воздействие изолированности и страха на психику человека? Может, я даже подвергаю себя смертельной опасности, когда выражаю письменно подобное подозрение. Глаза у правительства есть везде. Но я все-таки напишу об этом на тот случай, если снова потеряю память и должен буду опять начать все сначала. И нужно прятать дневник перед уходом из дому. Я не могу допустить, чтобы он попал в чужие руки. И я не могу избавиться от ощущения, что кто-то — либо телезрители, либо правительство, либо кто-то еще — следит за мной.

6 октября

Когда я смотрю на то, что писал в дневнике в прошлый раз, когда читаю о том, как впервые узнал о существовании кровожадного Стражника Преисподней Антеуса, то с трудом могу поверить, что с тех пор прошло всего лишь трое суток. Я считаю, что, безусловно, был совершенно другим человеком, когда делал предыдущую запись, потому что тогда я не знал ничего. Во всяком случае, теперь некоторые из тайн тайнами уже не являются.

Первым событием стало то, что я снова увидел загадочную женщину. Вернее, ее видел ребенок. Вчера с раннего утра я был очень встревожен тем, что узнал про Антеуса, и поэтому снова решил пойти в базилику Святого Стефана, прежде чем ее заполнят многочисленные посетители. Священные места и религиозные сооружения прежде всегда действовали на меня умиротворяюще. Но на этот раз все было иначе.

Утро выдалось тихим и холодным. Небо окрашивал мягкий золотисто-белесый свет, дул легкий ветерок. Но когда я приблизился к церкви, все, о чем я мог думать, был мой сон о вторжении немцев. Ужас, крики, рыдания и пожары. Многие евреи не смогли покинуть Будапешт — их просто расстреливали и бросали в Дунай. Кровь детей, дедушек и бабушек, жен, отцов и матерей, текущая по реке, навсегда покрыла город позором, смыть который будет невозможно никогда. Неужели это было всего лишь шестьдесят лет назад?

Раньше девяти часов базилику не открывали, поэтому, подойдя к ней, я сел на бордюр одного из фонтанов слева, где смотрел на нее и ждал. Было еще прохладно в этот ранний час, а насыщенный влагой свежий воздух воспринимался в центре столицы странно и наводил на мысль о сельских просторах. У моих ног, накрытые гигантской тенью собора, ворковали голуби, в то время как все вокруг окутывало, словно гладкое холодное покрывало, мягкое безмолвие раннего утра.

Просидел я так совсем недолго и вдруг почувствовал, как кто-то энергично дергает меня за рукав. Глянув, я увидел стоящего передо мной мальчугана лет шести-семи, не более. У него не было на голове волос, а выражение лица и взгляд говорили о тяжелой болезни, об испытываемых им страданиях. Похоже, он умирал. Наверное, от лейкемии. Бросив быстрый взгляд в сторону площади, я увидел в нескольких ярдах от себя, около входа в базилику, чету примерно моего возраста, о чем-то горячо спорившую. Я догадался, что это родители мальчика, увлеченные жарким спором и не заметившие, как их ребенок направился ко мне.

Я смотрел на него и чувствовал себя виноватым. Почему мне предназначено жить гораздо дольше его? Что я такого совершил, чтобы заслужить это? Это было такое ужасно несправедливое расточительство, что, глядя на этого страдальца, я испытывал жгучий стыд и одновременно желание извлечь болезнь из его тела и перенести в свое. И я точно сделал бы это, если бы смог.

— Она все еще не нашлась, — произнес мальчик, продолжая одной рукой держаться за мой рукав и глядя на меня снизу вверх.