Но больше меня встревожили мое собственное выражение лица и моя поза. Я стоял перед Стефоми как-то скованно и выглядел… настороженным. Непреклонным. Это явно не была мирная, дружеская беседа. Когда я пришел к такому выводу, сердце мое упало. Почему он не открыл мне правды? Чего он хочет?

Мое настроение не стало лучше, когда я перевернул снимок и увидел, что на его обратной стороне имеется надпись:

«ВСЕГДА ПРОЩАЙТЕ СВОИХ ВРАГОВ, НО НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ИХ ИМЕН. РОБЕРТ КЕННЕДИ».

И впервые мне пришло в голову, что тот, кто посылает мне эти фотографии, может быть неизвестным другом, а не издевающимся надо мной врагом. Возможно, таким образом меня пытаются предупредить о некоей опасности. Но эти две фотографии были отправлены из разных стран. И к чему вся эта таинственность, черт возьми! Почему бы им не прийти ко мне со всем тем, что им известно? Потому, что это физически невозможно? Потому, что они боятся?

Я подавил в себе сильнейшее желание начать крушить все вокруг. Какая-то полнейшая неразбериха, черт бы ее побрал! Ладно, какие-то ответы я получу от Стефоми, это уж точно. Что же касается отправителя послания — на данный момент я могу только предполагать, что у меня есть безымянный друг. Друг, который, если судить по цитате, похоже, знает, что я страдаю от потери памяти.

Еще до прихода Стефоми я решил, что не стану воздействовать на него физически. Буду вести себя цивилизованно, не как дикарь. Я просто покажу ему фотографию и посмотрю, как он объяснит ее происхождение. Ведь это не тот случай, когда можно что-либо отрицать. И выбор у него будет единственный — рассказать мне всю правду.

Но когда я открыл ему дверь и он, непринужденно поприветствовав меня, вошел в квартиру с бутылкой дорогого вина в руке… это было все равно как посыпать солью свежую рану. Ведь я верил ему, а он, глядя в глаза, постоянно лгал мне — с тех самых пор, как мы впервые встретились. Я чувствовал себя словно обманутый любовник, который не в силах сдержать своих страстей, таких бурных, что их невозможно выразить никакими словами. Он сделал из меня дурака, а я позволил ему это.

Я неторопливо притворил за Стефоми дверь и запер ее на все замки, в то время как он что-то бормотал за моей спиной. Потом я медленно развернулся… и со всей силы ударил его по затылку. Вообще-то, насилие мне противно, но в тот момент я испытал огромное удовольствие, когда свалил его на пол, придавил коленом поясницу и заломил ему руку за спину так, что если бы он попробовал высвободиться, то кость непременно была бы сломана. Все это произошло так быстро, что он успел только вскрикнуть от испуга. Он был у меня в руках. Кто из нас сильнее, теперь не имело значения, ибо он был целиком в моей власти: стоило ему чуть шевельнуться — и какая-нибудь кость его руки непременно бы хрустнула.

Когда я набросился на Стефоми, бутылка, которую он держал в руке, упала на пол, осколки стекла плавали в луже красного вина, покрывавшего пятнами его белую рубашку.

— Почему ты сделал все это? — прошипел я. — Ответь мне, отвечай же, отвечай!

Его другая рука была прижата к полу его собственным телом, и, хотя я почувствовал, что он слегка пошевелился, освободиться он не мог никак, по крайней мере не мог, не сломав себе руку. И я услышал, как он издал этот странный звук, нечто среднее между смехом и стоном.

— Наверное… — он судорожно вздохнул, его голос звучал глухо, поскольку лицо было прижато к полу, — если бы я знал вопрос, Габриель…

В тот момент я сломал ему руку. Мысленно. И наслаждался звуком хрустящей кости и одновременно раздавшимся воплем. О, как мне хотелось сделать это на самом деле! Как хотелось… Но я остановил себя.