— Сынок?

— Да, мам, я здесь.

— Сынок, я знаю, папа во многом не прав, но…

— Мам, ты ничего не знаешь! — все-таки вырвалось у него. — Ты никогда не хотела знать.

— Не понимаю, о чем ты говоришь! Наш папа прекрасный человек, он любит тебя и всегда хотел для тебя только хорошего!

— Все, мама, хватит. Я не могу прийти. Я в Москву уезжаю.

— Именно завтра? — с печальной иронией проговорила она.

— Да. Так получилось. Ты бы вместо пустых разговоров удачи мне пожелала, что ли…

— Сынок! Да мы с папой всегда…

— Ладно, пока.

Мамина любовь к отцу была такой крепкой и густой, что заслоняла все на свете. Давным-давно, еще ребенком, Олег страшно ревновал. Потом стало некогда. А сейчас маму было безумно жаль. Хотя, если разобраться, она — счастливый человек.

Он отключил звук у телефона и долго смотрел, как настойчиво мигает онемевшая трубка.

В чем он виноват? В чем?! Почему ему приходится оправдываться, чувствовать себя эгоистом, безмозглым чурбаном, который не соизволит сделать приятное собственной матери?

Он уже давно перестал ненавидеть. Он и не думал мстить или — вот нелепость! — пытаться переделать, изменить того, кто назывался его отцом.

В чем же его вина? В молчании, приравненном ко лжи? Но даже сейчас, когда многое — все?! — осталось позади, Олег не мог сказать матери правду, не мог объяснить, почему всеми способами старается ограничить встречи с отцом и, изредка заходя в гости, избегает его взгляда.

Разве он должен был сорвать с нее розовые очки, а вместо них сунуть матери под нос зловонную кучу?!

«Наш папа — ублюдок!», вот чем пахла она.

Не просто взяточник и вор, а самый настоящий ублюдок. Впрочем, ни тогда, ни сейчас Олег не давал отцу подобных определений, не пытался втиснуть в слова то, что узнал в памятном разговоре после выпускного и что открылось позже. Много позже.

Слишком поздно.

Алька… Она тоже ненавидела своего отца, и Олег невольно сравнивал их — двух абсолютно разных мужчин, презираемых собственными детьми.

Их жизни были диаметрально противоположны, даже нелепо сопоставлять. Один пропивал зарплату, ходил в рванье, задирал соседей, удовлетворялся на завтрак соленым огурцом и плевал на семью с высокой колокольни. Другой держал в загашнике приличную сумму, и дом у него была полная чаша, и жена на него молилась — не потому, что испокон веку принято мужу «ноги мыть и воду пить», а потому что действительно уважала и ценила.

Две большие разницы, как говорят в Одессе.

А на самом деле?..

На самом деле просто его отцу повезло больше, чем Алькиному. Тот тоже был хитер, жесток и мечтал о власти, и, заполучив ее, наверняка действовал бы теми же методами, и карманы его так же топорщились бы от награбленного…

И как поступила бы Алька?

Хватило бы у нее отваги и сил сказать о своем отце правду? Олег не смог. Он доверял ей, но об этом рассказать не смог. Вина ли это или беда его, теперь неважно.

Но почему-то снова, неотвратимо, жестоко затягивало его в воронку памяти. Руки тянулись к клавиатуре, зажигался экран, и бездушные буквы черно мерцали на белом:

Когда это было? В апреле? В июле?

Сколько смертей или жизней назад,

Себя ли, друг друга ли мы обманули,

Закрыли глаза, когда был звездопад.

Дороги, года, перекрестки, границы,

И никогда не попасть уже в такт,

Листаю напрасно пустые страницы,

И все — все не то, и не там, и не так!..

ГЛАВА 15

Первым делом она заказала в номер глинтвейн.