— Чайм! — прошептала волшебница. Эфировидец был весь в крови. Ориэлла понимала, что если даже он еще не умер, то жизнь его висит на волоске, и волосок этот тоньше паутинки. Нельзя было терять ни секунды. Волшебница понимала, что трогать его в таком состоянии опасно, а главное, пока она будет лечить Эфировидца, их обоих уже десять раз успеют зарубить. — Держись, Чайм, — сказала она. — Продержись хотя бы немного!

Сосредоточившись, она на мгновение мысленно отгородилась от битвы и вывела Эфировидца за пределы времени. Теперь — заклинание переноса…

Корабли были слишком далеко, и, кроме того, после такого перемещения у Ориэллы уже ни на что не осталось бы сил, но она углядела у пристани шлюпку, которая была скрыта в густой тени, и поэтому никто, кроме волшебницы, ее не заметил.

— Отлично, — пробормотала Ориэлла. Она повернулась к Чайму и…

— Госпожа! Берегитесь!

Ориэлла пригнулась, и меч свистнул у нее прямо над головой. Молниеносный выпад — и черный солдат рухнул как подрубленное дерево. Добив противника вторым ударом, Ориэлла выпрямилась и только тогда увидела Гринца, который, казалось, вырос откуда-то из-под земли, и его нового белого пса. Лицо вора было свирепо, а в руках он держал меч, причем явно трофейный.

— Спасибо, — сказала ему Ориэлла. — Прикрой меня на минутку.

Собрав свою магическую силу, она представила себе Эфировидца, лежащим сначала здесь, а потом там, в лодке, — и через мгновение лишь ветер гулял в том месте, где только что был израненный Чайм.

За спиной у нее изумленно вздохнул Гринц.

— Пойдем. — Она обернулась к нему. — Надо спешить.

* * *

— Там осталась еще одна лодка! — кричал Tap-нал. — Еще немного, ну же… — И вдруг он с воплем ужаса остановился. Занна подбежала к нему и непроизвольно крепче прижала Мартека к Груди. У самой воды лежали Дульсина и Эмми. На целительнице не было видно никаких ран, но в том, что она мертва, сомнений не оставалось. У Дульсины был расколот надвое череп, и песок вокруг пропитался ее кровью.

Занна вытерла слезы и тупо огляделась, ища глазами отца. Разум ее отказывался воспринимать смерть Дульсины, которая с детства заменила ей мать. Ваннор в молчании смотрел на эту ужасную картину, и Занна поразилась, как ему удалось сохранить рассудок. Сама она была на грани сумасшествия.

Но тут он взглянул на Занну, и она увидела в его глазах такую пустоту, словно из него вынули душу. Он прижимал к себе внука так, будто жизнь его — тонущий корабль, а этот мальчик — единственная соломинка, за которую может ухватиться утопающий.

— Это не моя Дульсина, — хрипло произнес он. — Это все не ее. — И, отвернувшись, пошел к воде.

Кто-то окликнул Занну, и, обернувшись, она увидела Яниса, который уже вставлял весла в уключины. Снежинка, привязанная к банке обрывком веревки, рвалась с привязи к своей мертвой хозяйке. По лицу предводителя контрабандистов текли слезы.

— Я не смог их спасти, — сказал он. — Я пытался, но не сумел…

Только сейчас Занна заметила, что его одежда насквозь пропитана кровью.

— Янис, ты ранен!

— Я не смог их спасти… Не сумел…

Занна перевела взгляд на Ваннора, бесцельно бредущего по кромке веды, и поняла, что кто-то должен привести их в чувство, иначе они все погибнут.

— Папа! — отрывисто скомандовала она. — Залезай в лодку. Хорошо. Теперь положи Воланда и возьми у меня Мартека.