— Головка от патефона, — могильным голосом подытожил Конякин. — Хорош следопыт, нечего сказать. Хорош. Пока ты «дыбал» свои доказательства, меня нагрели на семьдесят штук гринов. — Он вдруг засмеялся. Неприятно засмеялся, скрипуче, натянуто. — Слушай, Степан, а может быть, мне тебя выставить за недосмотр, а? На всю сумму, плюс проценты. Как думаешь? А его, — кивок на докладную записку, — на твое место посадить. Вон как парень деньги умеет таскать. И никакая налоговая не придерется. Что скажешь?

— Я-а…

— Что «я»? Головка от… — Лицо Конякина почернело от гнева, голос снизился до страшного шепота. — Что ты сделал за эти полгода? У тебя же ни хрена нет. Доказательств нет, бабки как пи…ли, так и пи…т. Тебе даже предъявить нечего!

— Мы могли бы обратиться за помощью к вашим… мнэ-э-э… партнерам, — промямлил главбух. — Они заставили бы его признаться.

— А если он не признается? — Конякин повернулся к бару, достал бутылку водки и тонкий высокий стакан, налил половину, выпил одним глотком, выдохнул резко. — Вот возьмет и не признается. Да еще предъяву на тебя кинет. На всю сумму. С процентами, за моральный ущерб. И партнеры тебя выставят. За хлопоты. Что ты тогда запоешь?

— Как так? — Главбух побледнел еще больше.

— А вот так «так», — передразнил Конякин. — Сам же говоришь: доказательств против него нет. Что молчишь? Очко сыграло? — Он выдержал паузу и закончил абсолютно серьезно, без тени насмешки: — Значит, так, Степан Михайлович. Даю тебе две недели. К концу срока ты выложишь мне доказательства на этого дохляка, и мы будем разбираться с ним, или я всю недостачу вешаю на тебя и этим делом займутся мои, как ты выразился, партнеры. А они очень не любят, когда кто-то залезает в их огород. Очень. Все ясно?

— Я понял, Георгий Андреевич, — торопливо закивал главбух. — Не беспокойтесь.

— Да мне-то чего беспокоиться, — снова скривился в насмешке Конякин. — Это ты беспокойся. Тебе придется ущерб возмещать. Мне теперь по хрену. — Он налил себе еще полстакана водки, выпил, демонстративно вытер губы белоснежным платком и сунул его в нагрудный карман франтоватого «боссовского» пиджака. — Ну чего стоишь-то? Иди работай. Тяглов с готовностью выскользнул за дверь. Конякин же придвинул к себе докладную, составленную главбухом, и вновь прочел имя, написанное крупными буквами в самой первой строке: «Константин Борисов».

Подходящий телефон-автомат обнаружился на конечной, у станции Левобережная. Народу на узеньком пятачке почти не было. Время от времени к платформе проходили люди, не обращавшие ни малейшего внимания на странную компанию, собравшуюся у старой телефонной будки с выбитыми стеклами.

— Ну, компадре, — улыбнулся Костику Слава, — ваш ход.

— Давай, — подтверждающе кивнул Артем. Димыч мрачно поглядывал на приосанившегося от понимания собственной значимости Костю. Тщательно сверяясь с запиской, тот как раз набирал номер. Димыч облизнул пересохшие губы. Ему вдруг показалось, что все обязательно закончится хорошо. Должно закончиться. Только бы этот парень дал им деньги взаймы. Димыч не думал о том, как он будет возвращать долг. Все равно это случится потом. Через два-три месяца. Главное сейчас — выиграть время, а там уж как-нибудь само… Рядом с Димкой стояла Мила. Она тоже смотрела на Костю, и глаза в этот момент у нее были… особенные.