— Хочу мужика! Любимый. Убил его, импотента! Любимый!

— Совсем охерела, блядь! — кричу и топчу, топчу ее. — Я же мужа твоего замочил!

— Любимый, спасибо-о-о! — Она завывает, попугай в клетке скрипит: «Доллар, доллар», целюсь в него не глядя. И в тот же миг изливаюсь белком и стоном: — Сука-а… Какая вкусная сука…

Она притягивает мою голову и прокусывает щеку прямо через маску.

Лежу на ней с пистолетом в руке. Хочу убить попугая, но не за что.

— Надо вымыться, — говорит вдова.

— Вымойся, — слезаю, не выпуская оружия.

Конвоирую в душ. Прошу одеться. Каждый сделал свое дело, и теперь говорить не о чем. Одно ясно — у каждой бабы в башке койка… Прикрываю дверь в кабинет. Пусть пока не дергается. Знать — одно, видеть — совсем другое.

Отдышавшись, смотрим друг на друга.

— Когда еще придешь? — раздается вопрос.

— Не скоро, — отвечаю и тут же бью рукояткой пистолета ей в темечко так, чтобы не убить.

Не убиваю, волоку обратно к дивану, отслюниваю пятьсот баксов вдове на жизнь и засовываю в карман платья, снимаю джинсы, надеваю новые брюки, а джинсы пихаю в сумку, снимаю маску и убираю пистолет, предварительно свинтив глушитель… Надо б всем скинуться и поставить памятник изобретателю глушителя!.. Чувствую, как налиты кровью глаза. Такая дикость излишня и опасна. Думал — трахну и успокоюсь, а лишь возбудился. Все новая и новая дикость стучит в висках.

Смотрю в глазок и выхожу на лестничную площадку. Пусто. Мудаки сплошные, а не мафия. А мудак — это не Буревестник, это труп.

«Макаров» сделал свое дело. Он должен уйти. Спускаюсь к Днепру, перед которым лоснится асфальтовое шоссе. Летят машины, а птиц не видно. Черное тело реки шевелится и движется еле заметно. Один писатель сочинил, что редкая птица долетит до середины Днепра. Это глупость. Что может человек сказать о птице?!

Снимаю куртку и засовываю в карман «Макарова». Надеваю новую, а старую вместе с джинсами топлю в Днепре. Догадываюсь все-таки достать из куртки «Макарова» и забросить в воду подальше.

У меня еще полчаса. Ухожу с шоссе и чуть позже торможу тачку, чтобы успеть к памятнику Пушкину вовремя. Ко мне подбегает Вика и смеется.

— Устала отбиваться от нахалов! — говорит, беря меня под руку. — Хожу тут, как уличная девка. — Разглядывает меня с интересом. — Ты какой-то… Нахохлившийся!

Памятник освещают прожекторы — черно-рыжие голова и бакенбарды. Пушкин похож на эфиопского белокрылого погоныша, измазанного мазутом. Саротрура аурези. Типичный мелкий погоныш с относительно коротким клювом, белыми пестринами на спине и светлыми продольными полосами на груди и животе. Голова и зашеек рыжеватые, щеки охристые, на темных крыльях четкая белая перевязь. Зоб у самцов рыжий…

— Бог с ними, с нахалами, — отвечаю я, стараясь быть безмятежным. — Я лично их понимаю. Вид у тебя… — Мне приятно ее рассматривать, ее рост и ноги, ровное лицо и чистые глаза, прямой короткий клюв… то есть нос. — Безобидный птенчик!

Мы бродим по вечернему Киеву и возвращаемся домой. Вика нахваливает мои обновки, говорит, что давно хотела предложить мне сменить куртку, но было неудобно предложить свои услуги. Я ей не верю, но не отвечаю. Ее родня тоже отмечает обновки. Дались им мои тряпки!

У нас поезд ночью. Есть время поужинать и отдохнуть. Только теперь почувствовал тяжелую усталость. Забираюсь в ванну и долго лежу в горячей воде. Протягиваю руку и достаю из куртки фотки, которые мне передал мордатый.