Когда они не виделись, она убеждала себя, что он работает, воображала его сидящим за машинкой. Он пишет и переписывает, рвет написанное и снова начинает писать, стремясь достигнуть известной только ему одному степени совершенства. Временами у него появлялось немного денег, и он мог потратить их на Викторию. Иногда же не было ни гроша, и тогда Виктория приносила продукты из магазина и готовила ему ужин у себя дома, покупала бутылку вина и короткие сигары, которые, она знала, он очень любит. Как-то был у него период тяжелой депрессии, когда дела шли из рук вон плохо. Работа не ладилась, пьесы и книги никто не хотел покупать, и, чтобы выбраться из этого отчаянного положения, он устроился в небольшое кафе по ночам мыть посуду в автоматической мойке. Через какое-то время дела стали налаживаться, и ему удалось продать пьесу независимому каналу телевидения, но он продолжал работать в кафе — нужны были деньги, чтобы платить за квартиру.

У Виктории не было других приятелей среди мужчин, да они и не были ей нужны. Почему-то она не могла себе представить Оливера с другими женщинами. Причин для ревности у нее не было. Не так уж много давал ей Оливер, но ей хватало.

В первый раз она услышала о Жаннетт Арчер, когда он объявил, что собирается жениться.

Шли первые дни лета, и окна ее квартиры были распахнуты настежь. Внизу миссис Тингли, соседка из четырнадцатой квартиры, высаживала герань в декоративные кадки, а мужчина, который жил через две двери, чистил машину. На крыше дома ворковали голуби, и деревья, уже одетые распустившейся листвой, заглушали доносившийся издалека шум автомобилей. Они сидели на банкетке возле окна, и Виктория пришивала пуговицу к его пиджаку. Пуговица еще держалась, и Виктория предложила прихватить ее, чтобы не оторвалась совсем. Она нашла иголку и нитку, сделала на конце узелок и воткнула иголку в выношенный вельвет, когда Оливер произнес:

— Что бы ты сказала, если бы я объявил тебе, что собираюсь жениться?

Виктория протолкнула иголку, и та вонзилась ей прямо в большой палец. Боль была мгновенной, но мучительной. Она осторожно вытащила иглу и следила за тем, как красная бусинка крови на пальце росла и росла.

— Сунь палец в рот, и побыстрей, иначе ты закапаешь кровью весь пиджак.

Но Виктория не пошевелилась; тогда он схватил ее за руку и сунул ее палец себе в рот. Глаза их встретились.

— И не смотри на меня так, — сказал он.

Виктория смотрела на свой палец. Боль пульсировала в нем, как будто по нему стукнули молотком.

— По-другому я смотреть не умею.

— Ну, тогда хоть скажи что-нибудь.

— Я не знаю, что надо говорить в таких случаях.

— Могла бы пожелать мне удачи.

— Я не знала… что ты… то есть, я не знала, что ты был…

Даже в этот ужасный момент она старалась быть рассудительной, вежливой, тактичной. Но Оливер презирал всяческие недомолвки и грубо перебил ее.

— Ты что же, и не подозревала, что у меня есть кто-то другой? Это, если хочешь знать, прямо строчка из старомодных романов, которые читает моя мать.

— Кто она?

— Ее зовут Жаннетт Арчер. Ей двадцать четыре года, она хорошо воспитана и образованна. У нее прекрасная квартирка, неплохая машина и хорошая работа, и мы живем с ней уже четыре месяца.

— Мне казалось, что ты живешь в Фулеме.

— Вообще, да, но не сейчас.