— …попытается ввести более широкое понятие идеала… и в отдельных точках соприкоснется с нами…

Жанине выпало несчастье сидеть за самым жалким столом. Она оказалась в компании Жюльена, взбешенного тем, что он видит Дейва, этого мерзавца, за почетным столом, тогда как ему хотелось бы поговорить с Вери о «собственной» музыке; Рене, по-прежнему переживавшего горечь сорвавшегося пикника; сидевшая между ними Минна скучала еще и потому, что она вообще не пила и блюла фигуру. Жанна приметила молодого фаната, торговца грампластинками из Ниццы, и решительно пустила в ход все свои прелести: на безрыбье и рак рыба… Жанина терзалась своим горем. «Если бы я знала, что Алекс снова возьмет Дейва! Если бы знала…» Но все-таки она совершила бы не меньшее предательство, если бы пошла за Дейвом. Она не могла этого сделать. Без сомнения, Дикки, должно быть, не знает об этом. Наверняка не знает; иначе ее не исключили бы из числа избранных, не вышвырнули бы сюда… Но Дикки, вероятно, не знает также о ее короткой и мучительной любви к Дейву. Издалека она видит, как Дикки поворачивает свое красивое серьезное лицо, склоняется в сторону собеседника. Чтобы лучше слышать, кивает. Какой он чистый, Дикки! Нет, она не жалеет. Даже если Дикки так и не узнает о ее жертве. И если он изберет, как все вокруг шепчутся, путь «детей счастья», она без колебаний пойдет за ним. Она даже мечтает об этом.

— Я верю, — громко сказала она, — я верю в этот новый, насквозь духовный имидж!

Прыщавый молодой человек, сидевший рядом, вздрогнул.

Роза вовлекла Клода в спор о возможности переселения душ. В этом разговоре было хотя бы то преимущество, что он затыкал рот Геренам, думал мсье Морис, которой видел, как эти люди буквально с каждой минутой освобождаются из-под его опеки. Дирк внес лишнюю суматоху в их застолье, пристроившись рядом с Розой, что сделало тесноту совершенно невыносимой. Он, хотя и пришел с опозданием, воспользовался куском телятины по-королевски, от которой отказалась Роза. Она участвовала в беседе, но по-прежнему держала себя подобно человеку, который оказался здесь не по своей воле и хочет, чтобы все это заметили. Никола был вынужден пригнать, что, невзирая на столь ясные теории отца Поля, внутреннее освобождение, к которому они должны были привести, имеет тенденцию развивать у отдельных членов общины некое мрачное, весьма мало привлекательное чувство избранничества. Он со своим юным честным и серьезным лицом, которое порозовело от желания сделать Клоду приятное, вмешался в разговор:

— У теории метемпсихоза есть очень серьезные основания. Я не пытаюсь тебя утешать, Клод, хотя и страдание может послужить уроком. Но ведь великие умы верили в различные формы бессмертия.

— Почему ты говоришь со мной об этом? — спросил Клод, несколько растерявшись.

Он точно не знал, кем был Никола: одним из знакомых ему фанатов или одним из «кришн», которые уединились в собственном автобусе.

— Потому что ты потерял дорогое тебе существо… — тихо ответил Никола, считавший, что жена Клода умерла.

На мгновенье воцарилась неловкость.

Жанно с Бобом не скучали. Две девушки из группы с Лазурного берега принадлежали именно к тому типу, который им нравился: их, высоких, крепких, веселых, очаровывала известность музыкантов, но при этом они отнюдь не теряли аппетита. Музыканты плели всякие небылицы, рассказывая девушкам, что намерены переменить веру, вступить в секту и поселиться в роскошном замке, где все будут ходить нагишом. Девушки взвизгивали от удивления и недоверия. Другие фанаты за этим столом разделяли их веселое настроение и обнаруживали намерение — время от времени его подавляли официанты — затянуть хором песню скаутов или «Падай снег в молчанье ночи», один из их любимых шлягеров Дикки.