— Мы, наверное, попробуем, — согласился мсье Вери. — Признаюсь, мне все это очень нравится… И, понимаете, мы можем считать, что предугадали… наш девиз «Архангел песни»… В этом есть риск, несомненно… Но, действуя осторожно, постепенно, Дикки, может быть, придется петь по-английски… чтобы никого не оттолкнуть…

— Дворцовая кухня, — возразил Дейв. — Мало пряностей, и никакого острого вкуса. Чтобы никого не оттолкнуть. Одним словом, манная каша.

Все единодушно запротестовали. Мадам Вери обозвала Дейва злючкой. Жан-Лу намекнул, что если и получается каша, то чаще всего по вине исполнителей, которые не дают себе труда даже прочесть партитуры. Бас отца Поля и голосок Мажикюса звучали в унисон, требуя хоть капли терпимости. Забыв о личных склоках, Кристина и мсье Вери выступали единым фронтом фирмы «Матадор», в резких выражениях утверждая, что наплевательство — это болезнь шоу-бизнеса, к чему Кристина добавила, что в музыке Дейв, сам того не ведая, является реакционером.

— Ладно, ладно, сдаюсь. Я пью за ваш новый имидж, за ритмизованный и выдержанный в пастельных тонах христианский буддизм…

И когда он с насмешкой поднял свой бокал, Алекс заметил на его запястье золотую цепочку, которая показалась ему знакомой.

— Что это у тебя?

Дейв опустил глаза и посмотрел на свою руку, будто впервые увидел ее.

— Ах это? Цепочка, как видишь.

— Дай-ка ее на секунду.

— Зачем? Разве скромный музыкант не имеет права носить цепочку?

— Я сказал, дай ее сюда.

Дейв едва уловимо помедлил, потом, пожав плечами, снял цепочку и протянул ее Алексу. Тот, даже не взглянув на нее, передал Дикки.

— Что тут написано? Прочти мне, что тут написано!

Поскольку Дикки находился в каком-то оцепенении, мсье Вери взял у него из рук толстую и тяжелую цепочку и прочитал на тыльной стороне застежки: «Нашему Дикки — его фанаты из Тарн-э-Гаронн».

— Дейв по ошибке взял чужую цепочку? — с невинным видом спросил мсье Вери Кристину.

— Эту цепочку Дикки потерял две недели назад. Мы искали ее повсюду, — угрожающе сказал Алекс.

Наступила весьма тягостная тишина.

На этот раз Клод не пил, чтобы вновь не оказаться в тумане, в огромной сонной стране, где царствует невесомость. Он очнулся: в общем, он со всем смирился. Вспомнил о книге. Внезапно к нему словно вернулся его добрый характер. Люди добры, когда им не на что надеяться: он в этом убедился. И сегодня вечером Клод пил потому, что в последний раз находился с людьми, которые приняли его в свою среду. Маленькая — нет, она уже не «маленькая» — Полина права: он оказался мерзавцем, осуждая их, и ограниченным человеком. Дикки-Король, Бетховен… Та книга. Все — дураки, все — рогоносцы. Все — братья.

Он выпил еще бокал и встал, чтобы произнести тост; это привлекло внимание сидящих за соседними столами и даже стола почетных гостей, за которым что-то стряслось.

Полина казалась взволнованной. Он успокаивающе кивнул ей и решил следить за собой, чтобы не говорить слишком громко.

— Я пью за ваше здоровье… за всех вас. Пришла пора, и я должен попрощаться с вами, друзья, потому что сегодня вечером уезжаю… Возвращаюсь к своей работе, в свою страну, в свой город… Возвращаюсь домой, да. Здесь я не был дома. (Не бойся, Полина.) Но мне не хотелось уезжать, не поблагодарив вас. Я был не совсем в порядке, когда приехал! (Вокруг него послышался понимающий гул.