Жанина, сидя за унылым столом, смотрела на них не без жалости. Они отстали от жизни. Она начинала понимать, что то время, которого так боялась, время одиночества, бедности, старости наступит вместе с изменением имиджа Дикки. Разве не в этом пыталась ее убедить Аделина, юная фанатка из Компьеня? Она уже забыла, что сочла Аделину назойливой и даже назвала ее «вздорной мифоманкой» в разговоре с Эльзой Вольф (вольнодумкой, которую следовало бы избегать). И что она собственной рукой вычеркнула Аделину из путаных списков приглашенных, составленных Вери и Алексом. С завтрашнего дня она постарается лучше ее понять, впрочем, эта девушка из хорошей семьи… Надо создать маленькую группу из фанатов, элиту, которая будет не отходить от Дикки ни на шаг и, может быть, получать от него указании по изменению имиджа… Жанина, несколько приободрившись от этих мечтаний, согласилась, чтобы «баронесса» налила ей бокал белого вина. Крохотный мирок, который был уничтожен жестокостью Дейва, совсем незаметно вновь воссоздавался в ее мозгу, отличный от прежнего, но все еще пронизанный какой-то нежностью. Счастье, что остается Дикки, твердила она про себя, машинально покачивая головой и потягивая белое вино. Счастье…

На мсье Вери отец Поль произвел весьма сильное впечатление. На Жизель-из-финансового-отдела тоже. Отец Поль хотя бы изредка к ней обращался! В отличие от Патрика, который с начала ужина переговаривался с кем-то через ее голову, и Мажикюса.

«Из этих дурнушек выходят превосходные сектантки? — думал отец Поль, расточая изысканные речи и точные цифры. — Роже не придет, теперь это ясно. Если бы только он не избегал меня! Если бы хоть раз приехал в Сен-Нон, увидел, каких результатов мы добились, ведь моих объяснений он слышать не желает!»

Мадам Вери вежливо сдерживала зевоту, прикрывая рот ручкой, усеянной кольцами, и тем самым выставляя напоказ массивный браслет работы Бушерона. Эта дама во всем соответствовала образу, который может себе представить читатель плохого левацкого фельетона: ни красивая, ни уродливая, роскошно одетая, она сделала две операции по подтягиванию кожи лица, поддерживала приличную фигуру с помощью великого множества массажей и различных диет, она была лишена морали и набита предрассудками, рутинерка, в меру скупа, — муж изменял ей направо и налево, но она больше притворялась, что ее это огорчает, чем огорчалась на самом деле, — холодная и вместе с тем вовсе не злая женщина. Это доказывалось тем, что через оставшееся незанятым место доктора она изредка обращалась с вопросами к комиссару Линаресу, которому Жан-Лу весь ужин упрямо показывал лишь свою спину.

— Что, комиссар, вы думаете о проблеме молодежи?

Она терпеливо ждала, пока тот ответит своим глухим, едва слышным голосом, и извлекала из своего арсенала другой вопрос.

— Принесут ли, комиссар, результаты репрессии против насилия? Надо ли увеличивать контингент полицейских или, напротив, рассматривать насилие как проблему социальную?

«Прямо телепередача какая-то», — подумал Жан-Лу, с одной стороны слыша этот невыносимый разговор, а с другой — Дейва, который напивался, единолично завладев вниманием прелестной Беатрисы; сильный и теплый голос гуру, снимавшего у дяди Жана-Лу замок, заглушал всех.

Вери буквально впитывал слова отца Поля. Он не проявлял никакого философского интереса к его «группе», он добивался только успеха Дикки, и ему нравилось, что успех этот будет расцвечен рассуждениями «высокого морального свойства». Это было бы шикарно. Впрочем, как с уверенностью, не лишенной лукавства (ей нравилось «вертеть» господином Вери и удавалось это), блондинка Кристина обратила его внимание, «даже битлз интересовались индийской философией, а в зрелищном плане „Дети счастья“ выглядят вовсе не дурно.