— Конечно, есть…

Голос его плывет.

Иногда Дикки думалось, что ему следовало бы оставаться «у себя». В маленьком промышленном городке, в родном квартале, напоминающем деревню, в своей лавчонке «кафе-табак» люди должны оставаться на своем месте; носить собственное имя. Они — Руа. Но из каких Руа, тех деревенских (дядя Гюстав) или городских из лавчонки «кафе-табак». Всем известно, что ферма — его нераздельная собственность; всем известно, что мадам Руа потеряла дочку и что эти люди, Руа, никогда «никому ничего не должны». Все живут там размеренной, ясной жизнью. Живут в страхе перед нехваткой, перед войной, а главное, в страхе сдвинуться с насиженного места.

Фредерик сдвинулся с места. Значит, сам виноват.

Его другая «деревня», второй дом — это Мари-Лу. Фредерик снова у нее. Он вновь обрел тепло и ту мораль, согласно которой «деньги есть деньги, никто никому ничего не должен». Объятья Мари-Лу, мясное рагу с бобами, маленькая черная записная книжка в пластмассовой обложке, куда они заносили свои расходы и грандиозные планы: когда появятся деньги, пойти в ресторан.

Дикки словно хочет оправдаться, доказать, что он невиновен.

— Мари-Лу…

— Хочешь, я позову ее?

Еще один удар. Дикки вздрогнул. Ему слышится голос Мари-Лу. «Этого Дейва тебе уже давно надо было бы уволить, я тебе об этом говорила, но ему нужно было найти место, куда бы он пристроился, просто так людей на улицу не выбрасывают, особенно в его состоянии…» — и она прибавила бы что-нибудь совсем практичное: — «Тебе следовало бы позвонить мне, я точно знаю от кузена дирижера на „Радио Андорры“, он мой приятель, что у них там есть место, я смогла бы поговорить с Дейвом…»

Она бы смогла. Я бы мог. Нет, я во всем виноват. Мари-Лу, дом мой, я покинул тебя…

Фредерик из бакалейной лавки с табачным киоском, Фредерик, принадлежавший Мари-Лу, не колебался, не сомневался. Он образумил бы Колетту (или выставил за дверь); он отказался б от наркотиков, которые подсовывал ему Дейв, даже посмеялся бы над ним. Эти гадости, что разрушают здоровье, не для него. Эти сумасшедшие девицы, воображающие бог знает что, не для него. У того, прежнего Фредерика, был свой дом.

— Она здесь? Мари-Лу?

Это казалось ему невероятным. Я в замке, мои гала-концерты отменены, Дейв умер, Колетта погибла… Эти мертвецы отделили его рвом от мира Мари-Лу, того крохотного ясного мирка, чья суть сводилась к объяснениям, решениям мирка, в котором Фредерик сам отлично справлялся со всем.

— Ты же понимаешь, что это невозможно, — невозмутимо ответил отец Поль.

— Но почему?

Виноват ли он? Нет, нет. Он не хотел этого. Дикки всегда посылал денежные переводы в Пон-Сент-Максанс. Купил матери сборный домик. Подарил меховое манто Мари-Лу. И Дейв прекрасно знал, что Дикки его не бросит! Значит, он не виноват?

Нет, виноват. Виноват потому, что в нем сидел Дикки-Король.

— Дейв никогда не верил, что я его брошу, — чуть окрепшим голосом сказал Дикки. — Он знал, что все это выдумки, кино!

— Разумеется.

Дейв знал. Но он хотел разбить лед отчужденности, стать ближе к Дикки или вернуть его в прошлое. Дейв хотел раскрыть то, что считал правдой, обнажить подлинное лицо Фредерика, своего друга. Но я не мог позволить ему сделать это здесь, при всех… Да, он виноват потому, что в нем сидел Дикки-Король.

— Однако наркотики то же кино, не правда ли? Форма зрелища, которое разыгрывают для одного себя? А зрелище было тем миром, в котором вы жили…

Неужели он обречен, неужели сожжены все мосты? Обречен оставаться Дикки-Королем навсегда? Он продолжал эту слабую борьбу с самим собой.