— Ты сам это объяснил, людям нужно полноценное зрелище, — с досадой ответил Алекс.

Подобные дискуссии происходили не раз.

— Я объяснил это, потому что ты велел так сказать, — возразил Дикки. — Но самые знаменитые певцы — Брассанс, Брель, даже Лама, Сарду, Беар — не нуждаются в этом маскараде…

— А Демис? Может быть, он не знаменитость, по-твоему?

— Демис — грек. Поэтому для него это не маскарад. Или почти.

— Так что же ты хочешь этим сказать? — спросил Алекс, одним глотком опорожняя стакан; он не хотел сердиться. — Может быть, ты начнешь петь в пикардийском народном костюме?

Утонченное лицо Дикки сморщилось от раздражения, и он сразу постарел лет на десять. Когда его красота на мгновение меркла, было видно, какое у него умное, задумчивое лицо. Возможно, через несколько лет наступит новый «качественный» этап в его карьере, подумал. Алекс. Но до тех пор какое же нужно терпение! «Звезда» всегда останется «звездой».

Самое любопытное во всем происшедшем было то, что ни Алекс, ни Дикки, а может быть, и сам Метейе так никогда и не узнают, что «История Тулузского графства» была действительно замечательной книгой, изобилующей интересными фактами, эрудицией и оригинальными суждениями, итогом аскетического и бескорыстного труда целой жизни. А статья была написана в недоброжелательном тоне, который несколько смягчало недоумение автора. Прочитать ее Дикки так и не удосужился.

«Это он, он, он!» «Мы любим тебя!» «Рай — это ты». Девицы, то одни, то другие выкрикивали это каждый вечер. «Давай, Дикки! Дави!» — вопили парни.

Дикки пел:

И Полина говорила Анне-Мари:

— И вправду, когда тебя никто не любит, тебе все время как будто холодно.

А Эльза Вольф предпочитала более сумасбродные, более ритмичные песни, типа:

«Сейчас!» — в едином порыве подхватил мощный, огромный хор зрителей. Дикки протягивал руки, и в луче прожектора, направленном ему прямо в лицо, искрились усыпанные блестками веки и волосы. Когда он выходил кланяться, оркестр повторял мелодию. На сцене что-то застучало. Это юноши и девушки бросали подарки: запонки, брелоки, цепочки; другие зрители с букетами и письмами в протянутой руке пытались взобраться на сцену еще до того, как Дикки вышел на «бис».

Воцарилось глубокое, благоговейное молчание, восторженные лица были мокрыми от слез; в тот момент, когда Дикки блеснул своей верхней нотой, по завороженным телам электрическим разрядом пробежала дрожь. Занавес опустился. И, словно стряхнув напряжение, зрители завопили снова. На балконе что-то затрещало: ломали приставленные в последний момент складные стулья. Неважно: это было предусмотрено в статье расходов.

Толпа медленно рассасывалась. Какая-то группа чуть ли не на руках несла изнемогающую от восторга девушку. Домохозяйки уткнулись в носовые платки. Несколько подростков, оставаясь на своих местах, все еще вызывали: «Дикки! Дикки!» — израсходовать энергию им было так же необходимо, как излить свой восторг. Затем послышались возгласы: «Все к артистическому входу! На улицу Урс!» — и толпа хлынула.

За кулисами, с трудом переводя дыхание, Дикки вытирал пот с лица. Затем, опершись на Роже Жаннекена, пошел в артистическую. «Он болен не больше, чем я», — думал доктор, которого эти блеющие массы приводили к отчаяние. «А я для него нянька, вот и все». Музыканты не торопясь убирали свои инструменты и вполголоса разговаривали. Боб (гитара) и Жанно (клавишные) — как всегда, о еде. Другие — о женщинах. Дейв собирал в маленькую корзинку, которую одолжил у костюмерши, разбросанные по сцене дары и полувосхищенно-полунасмешливо преподносил их Дикки.