— Простите?

— Повторяю, я скажу ему: переспи! Пусть выберет себе любую из поклонниц, певичку или какую-нибудь мало-мальски смазливую девушку, и мы откроем встречный огонь. Он ни с кем не был близок, потому что втайне любил. Сохранял себя для Нее. Любовник-романтик! Я даю ему отпуск, и мы снимаем серию великолепных репортажей: Венеция, Испания, пирамиды… Разумеется, девица должна быть хоть немного фотогеничной. Романтика снова входит в моду. Естественно, я не стану требовать, чтобы он сделал это сегодня же вечером.

— Слава тебе господи!

— Но через неделю…

— И ты воображаешь, что он это сделает?

— Если будет в состоянии, непременно сделает.

— Не может быть, чтобы вы до такой степени развратили его, — язвительно заметил доктор.

Алекс привык к любым оборотам речи в своей профессиональной жизни и не почувствовал, что доктор утратил хладнокровие. Да он и не успел бы обидеться. Розовощекий, с блестящими — может быть, несколько чересчур — глазами, в великолепно сшитом костюме светло-голубой шерсти, в бар, улыбаясь официантке, входил Дикки-Король.

Таким же увидели его на репетиции четыре десятка фанатов, дрожавших на трибунах от холода. Позднее все они будут сидеть на самом верху, затеряются среди публики, и им едва будет виден его силуэт; здесь же они были рядом, ловили каждое его слово, делили все его заботы.

— Какой молодец! — восхищался Жан-Пьер.

— О! На сцене мы все такие… — похвалялся г-н Морис, не упускающий случая намекнуть, что и он тоже познал времена славы и испытаний. Тремя рядами выше маячил острый нос г-на Ванхофа. Он разговаривал с фанатами из другой группы.

Механик Фредди был счастлив, он помогал рабочим сцены. Из уважения к силе Алекс был к нему особенно внимателен. Совсем впереди, в промежутке между сценой и рядами стояло никелированное кресло Жоржа Бодуена, инвалида с парализованными ногами, только что приехавшего со своей сестрой Мари в автомобиле, который они специально оборудовали, чтобы следовать за Дикки.

Певец сразу же подошел к больному.

— Жорж! Все так же верен!

— Пока смогу, Дикки! Знаешь, твои гастроли — вся моя жизнь.

— Он только о тебе и думает, — подтвердила Мари, могучая сорокалетняя женщина с энергичным лицом, стоявшая за креслом.

— Мы думаем только об этом. У тебя уже есть новые песни?

— Скоро услышишь. Я обкатываю кое-какие из них в первом отделении. Надеюсь, они вам понравятся… Кого я вижу? Мадам Розье!

Мадам Розье очень старая дама; одежда ее выдержана в серых, черных и белых тонах, прическа — гладкая, на пробор, как носили в начале века, на шее — черная бархатная лента с камеей.

— Я следую за тобой от Диня, — скромно заметила она. — Можно тебя поцеловать, мой милый Дикки?

Дикки наклонился и подставил старой даме свой сыновний лоб.

— О, Дикки! Теперь наша очередь! — воскликнула мужеподобная толстуха. И дюжина девушек сорвалась с места. Дикки встретил этот удар с натянутой улыбкой. Он предпочитал фанатов типа Бодуенов, мадам Розье, славных людей, которые напоминали ему родную пикардийскую деревню, но, как говорил Алекс, пластинки-то покупает молодежь. И Дикки терпеливо выдержал осаду. Со всех сторон, со ступенек, которые, казалось, были пусты на репетиции, сбегали теперь вниз сгорающие от нетерпения группы людей. Дети, молодежь, люди постарше… Они толпились вокруг Дикки, тянули его за рукава и отворот пиджака. Это раздражало его, ведь костюм был новый и совсем чистый, но в то же время он был доволен, по крайней мере на этих людей статьи не повлияли…

Затем Дикки направился к группе, разместившейся в сторонке и не осмеливающейся приблизиться.