Но и у ее подруги было свое выношенное кредо:

— Подумаешь, а я вот такая, и ничего не могу с этим поделать, у меня огненный темперамент…

И они, покатываясь со смеху, в один голос затянули известную песню «Огненный темперамент».

— Тише! — крикнул кто-то из глубины.

— А как ты думаешь, у этой монахини из Компьеня есть мужчина?

Вернулась Эльза Вольф с туалетной сумочкой в руках, и, глядя, как она отыскивала взглядом место для ночлега, будто кресло на банкете у префекта, а потом решительным шагом направилась в самый неудобный угол, девушки чуть не задохнулись от смеха.

— Ничего себе нашла местечко — рядом с туалетом! Там она глаз не сомкнет…

— Может быть, сказать ей?

— Фи…

Анна-Мари была слишком ленивой, чтобы встать после того, как ей удалось втиснуться в свой мешок. Полина же была еще слишком молоденькой, чтобы относиться с участием к преподавательнице, которой перевалило за пятьдесят. Девушки снова стали шептаться.

— Ты думаешь, все монахини девственницы? Я жила у них, у этих святош, и подольше, чем ты, видела, что это такое. Даже лучшие из них — слабоумные, бедняжки. Ты думаешь, они не от мира сего, витают в облаках? Нет, они пересчитывают свое тряпье, и если хоть чего-то не хватает, поднимается визг; а их дурацкая мораль: все мы одна семья, не плюй в колодец, — понимаешь, что я хочу сказать?

— Совершенно верно! Именно так говорят монахини!

Еще некоторое время, лежа в своих мешках, они давились от смеха. Одна из девушек приподнялась и крикнула: «Замолчите вы или нет?» — и снова упала как подкошенная.

— Знаешь, — прошептала Полина, — иногда я начинаю сомневаться, а верят ли они, эти монахини?

— Что?

— Верят ли они в господа бога. И верят ли в него кюре.

— Ну это, пожалуй, слишком!

Анна-Мари была девушкой широких взглядов, но не бунтаркой.

— Уверяю тебя! Однажды я пропела папиному приятелю, капеллану, куплет «Любви должно хватить», ты ведь знаешь, как это красиво, и даже подарила ему пластинку. Знаешь, что он сказал? Лучше бы вы усерднее занимались стенографией, дитя мое. Слово в слово!

— О!

— Папа же, заметь, повел себя очень хорошо. Он назвал его занудой, и они поссорились. Папа, между прочим, против религии. Он дружил с капелланом, потому что когда-то они вместе играли в футбол. Отец не понимает Дикки. Совсем. Но он сказал мне: поезжай, развлекись, у тебя такой возраст.

— И что?

— Ничего. Я ведь езжу в турне не для развлечения. Все эти молодежные гостиницы, кемпинги и сандвичи…

— Но тогда почему же все-таки ты ездишь за ним?

Анна-Мари была озадачена.

— Тебе не понять. Я верю в Дикки. Видела, как сегодня вечером он подошел поговорить с калеками, которые сидели в проходах?.. А когда он запел «Кто б ты ни был», как они были счастливы… Ни один кюре не сможет такого сделать.

Эти рассуждения превышали мыслительные способности Анны-Мари. Она взвесила все «за» и «против».

— Ты думаешь о подобных вещах потому, что все еще девушка, а в глубине души, сама того не сознавая, хочешь одного — переспать с Дикки.

Полина попыталась трезво разобраться в сути проблемы.

— Нет, я в этом не уверена. Во-первых, каково бы ему, бедняге, было, если б пришлось удовлетворять всех фанаток! И потом… нет. Знаешь, он дает нечто другое; сама посуди, мы приезжаем в какую-нибудь дыру, где ничего нет, и в открытом поле, как в прошлом году в Бретани, разбиваем шапито, устанавливаем прожекторы, появляются люди, взбудораженная детвора, и вдруг все это начинает бурлить, все варятся в одном котле и…

— Совсем как в цирке, — говорит Анна-Мари.