— Ну что ты, — уверенно отвечает Полина, — как можно их сравнивать; Дикки — это пророк.

Парк. Вытянувшись в своем спальном мешке, Полина глядела на звезды. Легкая дрожь пробегала по ее хрупкому, еле защищенному от холода телу, но девушка, свернувшись, как сонная собачка, в комок, не замечала этого. «Звезды и свобода», — шептала она с восторгом. В голове звучали припевы, в ушах раздавались великолепные популярные мелодии, и ей казалось, что даже дышать она стала свободнее… Дружба, музыка, прекрасная звездная ночь, и впереди столько вечеров, столько возможностей слушать Дикки… Ах, если бы она могла разделить эту радость со своей вечно озабоченной матерью! С отцом — у нею, конечно, есть футбол, но разве этого достаточно? И особенно с Микки, который немного играл на гитаре и был для нее самым близким из братьев… Но Микки посмеивался над кумиром Полины. Беззлобно, но посмеивался. «Почему же, — спрашивала Полина, — под этим звездным небом не все любят поэзию?» И, несмотря на это облачко тихой печали, правда не лишенное очарования, она наконец, уснула абсолютно счастливой.

Гостиница «Реле дю Корай». Симон Вери, генеральный директор фирмы «Матадор» и ее представитель по связям с прессой Кристина, давние друзья-враги, временно объединились, чтобы к концу первого же дня накинуться на Алекса.

— Итак, мой милый Алекс, как дела с идиллией?

Он называет это идиллией!

Симон Вери — настоящий хозяин, абсолютно респектабельный делец, — часы фирмы «Роллекс», строгий костюм, пятьдесят пять лет, проседь и по старинке брюшко: он не из тех, кто и перед президентом не постеснялся бы появиться в тренировочном костюме, кто делает массажи; он не плейбой, а представитель солидной фирмы, располагающей прекрасным фондом пластинок с записями классической музыки! Его атташе-кейс из крокодиловой кожи набит бланками SACEM, досье, составленными из откликов прессы, отчетами Кристины, счетами, статистическими справками. Бизнесмен, как было уже сказано. И тем не менее он, как и все, кто связан с шоу-бизнесом, способен на безрассудство, может взорваться из-за пустяка, расстаться с последней рубашкой — качество, которое, надо это признать, не утратили даже самые беспощадные «акулы» финансового мира и которое проявляется сразу же, едва они учуют нечто хотя бы отдаленно попахивающее зрелищностью. Тогда они теряют голову. Чуть ли не по-садистски эксплуатируют бедного певца, актера, писателя, художника, скульптора, кого хотите, а затем на них вдруг находит приступ сентиментальности — соловьиная песня, какое-то слово, красивый мазок заставляет их трепетать и — «Anch’ io son pittore!» — в течение целого часа они ощущают в себе артистическую душу, ошарашивают десятью тысячами, «роллсом» или оплаченным путешествием в Мексику первого встречного, который в девяти случаях из десяти оказывается лишь обыкновенным проходимцем, чья живопись и выеденного яйца не стоит или чья пластинка сразу же обесценивается. Тогда они вычитают издержки из своих налогов и впредь не упускают случая напомнить об этом — вот-де что получается, — когда слишком мнят о себе; — чтобы еще сильнее притеснять остальную братию.

И хотя эта склонность к безрассудству существует лишь подспудно, тем не менее она не позволяет совсем уж презирать этих людей. Ну разве доводилось вам видеть генерального директора текстильной фирмы с таким блеском в глазах?

— Идиллия… — тупо повторяет Алекс, чтобы выиграть время.

— Я тоже считаю… — бормочет Кристина, маленькая, с виду простодушная блондинка тридцати двух лет, ухитряющаяся выглядеть на двадцать.