— Ты слишком добр, — с неожиданной горечью сказал Дикки.

Но когда они вместе с музыкантами вошли в украшенный бумажными фонариками патио, чтобы поесть знаменитого карри, он безропотно сел рядом с блондинкой.

Подчиняясь необходимости, он тем не менее ощущал нечто вроде опьянения. Трудно описать душевное состояние Дикки, сына деревенских лавочников, исполнителя шлягеров, выпустившего миллионы пластинок, усердного самоучки, искреннего, немного лукавого и в душе неспокойного парня. Смирившегося с мыслью об идиллии, которая из-за усталости была привлекательной для него тишь наполовину. Немного опьяненного тем, что все находящиеся здесь особы женского пола — от юной взлохмаченной девушки до молодой фанатки «из хорошей семьи», включая красивую журналистку, и вечно смеющуюся Джину, и сотни других хорошеньких девушек, стоит лишь бросить на них взгляд, сразу же согласятся на все. Эта легкость обретения, как толковые рубашки или туфли по индивидуальному заказу, как бесчисленные подарки, которые он получает, как скидки в цене, бесплатные билеты, магазины, куда он приходит за покупкой и где, когда он хочет заплатить, ему говорят: «О! Не беспокойтесь, Дикки! Позвольте сфотографироваться с вами!» — да, эта легкость, подобная той, что появляется после приема усиленной дозы лекарств, опьянения, бессонниц, это погружение в мир, где все окутано дымкой, где никакая мелочь не задевает, и есть мир Дикки Руа, начало которому было положено однажды вечером в Обервилье. В течение года-двух он без конца перемещался из мира Дикки Руа в мир Фредерика. Но вот уже два года, как мир Фредерика почти полностью растворился. В тумане, в дали. Но какой же из этих миров подлинный? Вот что его мучило.

Фредерик рос счастливым, любившим победокурить ребенком. Отец — земледелец, славный и красивый мужчина, немного мечтатель. Мать — властная хозяйка бакалейной лавки с баром и табачным киоском, жадная до денег, но никогда не обманувшая никого ни на грош. Оба, но каждый по-своему, были довольны своей судьбой, что для нее означало работать, экономить, не жаловаться; для него — довольствоваться мелкими радостями бытия, веселиться по любому поводу. Он был чемпионом по игре в стрелки, очень популярной на Севере. Фредерик, единственный ребенок, с которого пылинки сдували, немного скучал. Маленькую сестричку, умершую в раннем возрасте, он видел лишь на портрете в траурной рамке. В восемь-девять лет он играл как все дети, в пятнадцать увлекся кино и даже не помышлял о том, чтобы вырваться из этого круга: он без особого увлечения, но усердно занимался и, как говорили учителя, мог бы учиться дальше. В шестнадцать лет юноша попал в Париж, обезумел.

Концерт Клода Франсуа явился для него откровением. Фредерик смотрел на певца как попавший в Лурд паломник на Фатиму. Блеск парчи, лучи прожекторов, ножки девушек и более всего глуповатое ощущение огромного счастья, сплотившее орущую толпу в единое целое, ослепили его. Хотелось окунуться в этот мир. Такое откровение исключало возможность критической позиции, если бы таковая была у Фредерика: но ее у него не было. В лицее он постигал знания как инородную культуру, которая могла послужить ему в будущем, хотя эта культура была одинаково чуждой и его собственному миру, и миру его родителей, как чужды ему его товарищи. Ничто глубоко не отложилось в его сознании: ни люди, каковыми они были или должны были бы быть, ни квадрат гипотенузы, ни «Мнимый больной», ни география. Но наконец-то и он услышал «голоса». По-настоящему обезумел, ибо от природы вовсе не был экзальтированным; и как одержимый устремился к открывшейся ему цели. Разузнавал все, что мог. На эстраде можно много заработать, убеждал он себя, рассуждая с виду разумно, хотя это и было признаком подлинного безумия. У него нет профессиональной подготовки, знаний? Он приобретет их. Ведь есть же у него способности к языкам. Под предлогом поездки в Париж он забрал деньги со своего счета.