И Алекс исчез за кулисами. Через несколько секунд его звучный, разъяренный и вместе с тем ликующий голос донесся до доктора, подтверждая, что Алекс сдержал слово и с явным удовольствием вытрясал душу из горе-организатора.

Доктор Жаннекен ждет Дикки у его уборной. Надо помешать ему уединиться с Дейвом после концерта. Роль шпиона, шпика или долг друга? Но разве Дикки его друг? С самого начала гастролей он задавал себе этот вопрос. До этого — никогда. Он посмеивался над тем, что лечил «идола», что приобретал известность в эстрадном мире. Но находиться рядом с эстрадниками ежедневно, терпеть их присутствие за обедом, в машине было невыносимо.

Уехать! Бросить гастроли! Покинуть артиста в тот момент, когда он переживает трудности! Это было бы тягчайшим преступлением — такое в этой среде не прощается! Он мог бы десять раз напиться, надругаться над певичкой ансамбля, своровать деньги в кассе — и это никого не тронуло бы. Но если он бросит гастроли, этого ему не простят. И пациенты, которые только начинали тянуться к Роже, отвернулись бы от него. Его молодой и честолюбивый компаньон Мерсье тоже не простил бы этого, ведь он согласился сотрудничать с ним ради тех самых «звезд», которых уже лечил Роже Жаннекен. А через кого он их узнал? Разве не через того же Поля? Кто же захочет тогда лечиться у него, зная, что этот врач может бросить пациента в тяжелую минуту, когда фониатру приходится быть и психологом, и исповедником, то есть единственной опорой. Нет. Бежать невозможно. Не надо было ехать в эти гастроли. А если оглянуться назад, то, пожалуй, следовало бы отказаться от помощи — скажем прямо, денег! — Поля. Но какое будущее ожидало бы тогда молодого врача без средств, который к тому же отказался от моста в Мобеже, предложенного Обществом благотворительности?

Вот что было ошибкой. Нужно было согласиться на Мобеж. Поехать в провинцию. Мобеж мог бы стать только перевалочным пунктом, и, проявив терпение, он дождался бы перевода в порт, мягких песчаных пляжей. Замкнутый и приятный городишко, дом с высоким крыльцом и верандой, аккуратно постриженная лужайка с голубым кедром… Открываешь калитку, и прохожий узнает вас, снимает шляпу и идет дальше. «Глядите-ка, доктор Жаннекен, в такой час? Что-нибудь срочное, наверное…» Он желал этого. Библиотека с кожаным диваном в английском стиле, небольшое собрание трудов, которые он считает ценными, жена, лампа, дети — один-два малыша, не больше, — часы у входа и опрятная провинциальная кухня… Это было всего лишь вопросом времени.

Почему же у него вдруг не хватило терпения?

«Хотел ли он в самом деле стать „спасителем звезд“, „чудесным целителем голосовых связок“»? Слова Поля, деньги Поля… Существование брата отравляло даже воспоминания, которые из-за него обретали двусмысленность. У обоих мальчиков были накопления. Роже учился не так, как Поль: его тетради были чище, отметки — лучше. Труд всегда вознаграждается, и полученные деньги надо копить. Он считал себя любимым сыном до того дня, когда пятнадцатилетний Поль, ни с кем не советуясь, решил бросить школу и поступил на работу в магазин уцененного готового платья, расположенный около арки Сен-Дени. Устроиться в другом квартале! Бросить учебу! Не посоветоваться с родителями! (Отец, извещенный директором лицея о том, что Поль отсутствует на занятиях, в конце концов нашел своего отпрыска уже прочно обосновавшимся на месте — тот дюжинами отпускал ночные рубашки милейшим дамам, оценившим преимущества торговли со скидкой.) Роже ожидал самого худшего. Поля проклянут, выгонят из магазина; и он спрашивал себя, какое чувство сильнее — огорчение по поводу утраты товарища или радость от того, что теперь комната будет принадлежать ему одному. Но в жизни этого отличника, превосходящего всех в латыни, этого красивого, ухоженного мальчика, который каждое утро застилал постель и расчесывал на пробор напомаженные волосы, величайшим потрясением было то, что, сидя под лампой, его милая мама и такой непреклонный отец растроганно, почти с восхищением покачивали головами.