— Однако именно сейчас надо сделать усилие, — осмелев, говорит она.

Дейв настолько не ожидал никакого ответа, что от удивления даже оторвался от своего пастиса.

— Что значит сейчас?

— Когда у Дикки такие неприятности…

Дейв взрывается. В нем уже сидят две-три порции пастиса, и хотя на часах уже половина второго, для него утро только начинается.

— Неприятности Дикки! Но он же сам уготовил их себе! Романтическая любовь. Сказочный принц? Архангел! На такой чепухе далеко не уедешь! Это было бы несправедливо! Ты скажешь, а что же справедливо? Я не желаю этого Дикки, ведь он мой старый приятель, но не сегодня-завтра мы оскандалимся с этими его фокусами, это неизбежно.

Дейв ощущает рядом с собой слабую вспышку бунта, правда, еле-еле заметную, но она его оскорбляет. Ибо у Жанины, которая, не моргнув глазом, выслушивает его обычные разглагольствования, — «Нужно, чтобы в один прекрасный день и Алекс, и парни из „Матадора“, и Дикки поняли» (поняли превосходство Дейва, роль, которую мог бы сыграть Дейв), — да, у Жанины мелькнула вдруг ужасная мысль: а если Дейв не устоит перед соблазном приблизить этот день?

И не Дейв ли разболтал историю с безумной фанаткой? Не он ли подсунул газеты под дверь Дикки в Канне? Ведь именно Дейв, она знала это, вот уже несколько дней тайком снабжал Дикки наркотиками. Но, может быть, он просто хотел ему помочь. Раздраженный ее молчанием, Дейв продолжает:

— А я тебе говорю, что начинается падение. Дошло до того, что неизвестно откуда приводят каких-то парней, чтобы заполнить зал и создать видимость ажиотажа, массового наплыва зрителей в последний момент… Для нас, музыкантов, копейку жалеют, но когда все начинает трещать по швам… В конце концов придется платить, чтобы парни рвали на себе рубашки, а девицы катались по земле с пеной у рта; как это делал бедняга Дан Бейтс. После чего появлялись заголовки: «Он сводит их с ума, но неизвестно почему»… Умрешь со смеху.

— Но если это поможет Дикки… — робко возражает Жанина.

— Дикки поможет, если он хоть раз ударится мордой об стол. Тогда он поймет наконец, что занимается ерундой, и вынужден будет перековаться.

Жанина ничего не отвечает, не решается ничего сказать, но он прекрасно чувствует, что полным согласием ему не отвечают.

— Не хочешь ли ты сказать, что тебе нравится то, что делает Дикки?

Да, он умеет внушить кто таким вот дурехам. Делает из них все, что хочет, своим слащавым голоском.

— Ты же не станешь утверждать, что это хорошо?

Жанина уклоняется от прямого ответа.

— Ты обезумел…

— Не обезумел, не опьянел, не ошалел и не обкурился… Всего две-три рюмки пастиса с рогаликом для поднятия тонуса. Хочешь, докажу тебе, что моя сила при мне?..

— О да, — говорит Жанина, теряя голову.

Ни дать ни взять животное, пускающее слюну над похлебкой, или ребенок, обезумевший от радости при виде новогодней елки, — можно взглянуть на ситуацию и так и эдак; Дейв видит ее с обеих сторон одновременно, и это доказывает, что он все-таки немного «накачался», но не настолько, чтобы забыть о том, что уж если делает ей подарок, она должна платить. Это логично.

— Ну так идем. Все-таки сегодня выходной. Но все же (они вернулись к лифту) признайся, что концерты Дикки — это дерьмо. Ни чести, ни искренности, ни размаха…

Подходит лифт. Дейв медлит, якобы уступая Жанине дорогу.

— Разве я не прав? Не прав?

Лифт, распахнутый, словно кровать, уже ждет. На лице доброй толстухи — растерянность.