ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Вместо удовлетворенности Эссекс испытывал чувство полного разочарования: не для того он приехал в Москву, чтобы беседовать с Сушковым. Нет никакого смысла в переговорах с лицом, которое не уполномочено принимать решения, а Сушков ничего решать не может. Более того, Эссекс находил, что ведение переговоров со столь незначительным лицом роняет его дипломатическое достоинство. Он был близок к тому, чтобы отказаться от своей миссии и уехать в Лондон.

Разговор с Джоном Асквитом не улучшил его настроения.

– Не воображайте, что ваша нота достигла цели и заставила их действовать, – весело сказал Джон. – Русских нотами не проймешь. Мы слишком злоупотребляем этим методом, и он уже не производит впечатления. Я помню, в 1933 году американцы вручили русским ноту протеста по поводу каких-то действий, якобы угрожавших китайской границе. Знаете, что те ответили? Подняли янки насмех за то, что у них хватило нахальства обратиться с нотой к правительству, которого они в тот момент еще не признали. Русские так привыкли к обвинениям и угрозам в дипломатической форме, что вся эта ваша затея с нотой вообще глупость. А если вы рассчитывали их напугать, Гарольд, так это вдвойне глупость. С вами и разговаривают-то лишь из вежливости. И ни к чему это не приведет. Советую вам все бросить и ехать домой.

От Дрейка Эссекс тоже ничего утешительного не услышал. Передав все дело Сушкову, сказал Дрейк, Вышинский намеренно выказал им неуважение. Эссекс в запальчивости возразил, что ему все равно, Сушков или не Сушков, а он своего добьется. В конце концов, он может послать к Сушкову Мак-Грегора. Но Дрейк сказал, что это было бы ошибкой, и конфиденциально заметил, что Мак-Грегор только вредит делу, не говоря уже о том, что он влюблен в сотрудницу посольства Кэтрин Клайв. Последнее, впрочем, Эссекс обратил в шутку, преспокойно ответив: – А мы все в нее влюблены.

Тем не менее, Эссекс вдруг почувствовал, что все ему надоело – и миссия и все, что с ней связано, включая Мак-Грегора. Не то, чтобы он признал свое поражение. Это для Эссекса исключалось. Но он решил, что попросту утратил интерес к делу. В Москве его ничто больше не привлекало, разве только Кэтрин. И. дожидаясь прихода Кэтрин, он уселся писать письмо в Форейн оффис о том, что считает свое дальнейшее пребывание в России потерей времени и в начале будущей недели намерен возвратиться в Лондон.

В начале будущей недели – это как раз очень удобно: можно кстати захватить с собой Кэтрин Клайв. Кэтрин уже сделалась ему необходима. Немало женщин он отверг в своей жизни, но эта оказалась настолько выше других в его мнении, что он даже готов был поставить ее рядом со своей матерью, а привычные страхи – как бы не связать себя и прочее – попросту отгонял. Когда Кэтрин явилась, его еще сильнее потянуло к ней. Ее присутствие словно подстегивало его.

Она поглядела на гусиное перо в его руке и спросила: – Это что еще за гадость?

Эссекс повертел перо в пальцах: – Не люблю авторучек. Только гусиным пером пишешь по-настоящему, а не царапаешь кое-как бумагу.

– Вы просто оригинальничаете, – сказала она.

– Может быть, – добродушно согласился он, выключая свет и затворяя дверь кабинета. – Куда мы направляемся?

– Мы идем в один русский дом, – объявила Кэтрин.

– Вот как? – Он взял ее под руку. – Я вызвал машину.

– Никаких машин, – сказала она.- Мы идем пешком.

Эссекс не возражал, он даже был доволен. Ему хотелось поговорить с Кэтрин. Хотелось проверить что-то в самом себе. Хотелось представить себе точнее, какое место займет в его жизни Кэтрин Клайв, если они вместе вернутся в Лондон.