– Чтобы ваше выступление возымело действие, все должно быть известно уже завтра, значит, их надо созвать сегодня же. Вы можете сегодня?

– Да. – Он смотрел, как она натягивает на ноги шелковые чулки.

– А вас не собьют такие люди, как Хэмбер?

– Меня никто не собьет.

– Тогда ступайте и приходите часа через полтора. В половине восьмого. К этому времени они все уже будут здесь. Я хочу, чтобы они собрались до вашего прихода. К счастью, сейчас в Лондоне много наших московских корреспондентов. Я соберу нужных людей, но убеждать их вам придется самому. Приходите не раньше половины восьмого, но и не опаздывайте.

– Могу я чем-нибудь помочь вам?

– Если достанете, принесите немного угля. Это самый холодный дом во всем Лондоне. – Она быстро оглянулась, и он покраснел, потому что она заметила, как он на нее смотрит. – Хотите посидеть еще немного? – спросила она, спокойно глядя ему в лицо.

– Нет, Кэти, – ответил он. – Нет, я пойду.

Она повернулась к Мак-Грегору спиной, сунула ноги в туфли и подошла к двери. Когда он проходил мимо, она подняла руки и взъерошила ему волосы на затылке. – Я бы вас побила, – сказала Кэтрин.

– Только не сейчас.

– Почему вы все еще так осторожны, так уверены в себе?

– Я ни в чем не уверен, – сказал он.

– Разве? Хотела бы я, чтобы ваше лицо не так строго хранило ваши тайны. – Дойдя до лестницы, она остановилась. – Если я смущаю вас, помните, что при вас я всегда начинаю сомневаться в самой себе. Вы слишком осторожны со мной. Вы и сейчас слишком осторожны.

Мак-Грегор уже спустился на несколько ступенек и, видя, что она не идет за ним, остановился.

– Я никогда не могу понять, о чем вы говорите, – сказал он.

Кэтрин покачала головой, повернулась и ушла. Мак-Грегор сошел вниз по лестнице черного мрамора и вышел из этого холодного, темного дома.

Когда Мак-Грегор вернулся, дом сиял огнями; яркий свет лился из высоких верхних окон над массивными колоннами подъезда, падал из окошек полуподвала, отражаясь на мокрых от дождя плитах тротуара. Старый особняк точно переродился и снова обрел частицу своей прежней, кипучей жизни. Жизнь в него вдохнула Кэтрин.

Мак-Грегор принес с собой черное ведерко с недельной нормой угля. Экономка ничуть этому не удивилась, и, когда Мак-Грегор поставил ведерко возле двери, она молча приняла у него пальто и проводила по освещенному коридору до высокой двустворчатой двери. Она распахнула ее, и Мак-Грегор увидел перед собой комнату, полную людей. Несколько смешавшись, он остановился на пороге, но Кэтрин подбежала к нему, взяла за рукав и повела к камину, тихо спросив, принес ли он угля. Когда он утвердительно кивнул головой, она улыбнулась, не то благодарно, не то иронически, и повернула его лицом к судилищу.

В комнате собралось десятка полтора журналистов. Когда Мак-Грегор вошел, все умолкли, и он понял, что его появление их удивило. Они знали, кто он, но, очевидно, не ожидали увидеть его здесь. Несомненно, Кэтрин нарочно так устроила. Мак-Грегор сразу увидел знакомые лица: вот Хэмбер, Стайл, Джеб Уилс, Джек Бикфорд из «Таймс», седой валлиец Джек Теннер, московский корреспондент «Дейли уоркер». Глядя на них, Мак-Грегор почувствовал всю невыгоду своего положения перед этими людьми, сбежавшимися сюда по прихоти женщины, которой ни один из них не мог отказать. Все подозрительно косились друг на друга, и Мак-Грегору стало не по себе. На этой пресс-конференции не было ни дружелюбия, ни простоты, ни шуток, не было Эссекса, с апломбом великого человека беседующего с журналистами. Был только Мак-Грегор, который стоял спиной к камину, опустив руки; его осунувшееся лицо выдавало напряжение человека, зажатого действительностью в тиски.