— Полагаю, что Османская империя может и должна составить ряд небольших государств. Одно из которых будет состоять из княжеств, второе получит Константинополь и тому подобное. Слабые страны не смогут возбудить ничьей зависти и опасений.

— Как знать, как знать…. Все зависит от того, под чьим покровительством будут находиться эти «слабые и малые»?

— Я вижу, дорогой Константин, что вы вовсе не так просты, как хотите это показать! Что ж, прямой вопрос заслуживает такого же откровенного ответа. Я полагаю, что третьим странам не следует вмешиваться в дела, их напрямую не касающиеся. К примеру, Англии совершенно незачем влезать в наши африканские дела… равно как и в ваши на Кавказе! Что скажете?

— Звучит недурно, но станут ли британцы соблюдать это правило? Поправьте меня, если ошибаюсь, но это совершенно не в их характере!

— Это так, мон шер. Но полагаю, мы все-таки сможем договориться и распространить это положение даже на Европу. Ну а почему нет? Клянусь честью, если бы Пруссия решила округлить свои владения тем или иным способом, я не вижу ни причин, ни повода мешать ей. Или скажем… вдруг ваш августейший брат решит, что ему удобно владеть Галицией. Никаких возражений!

— Честно говоря, сир, я не очень представляю, зачем бы нам была нужна Галиция? — улыбнулся я в ответ, снова заставив своего собеседника опешить. — Кстати, а что об этом думает ваш министр иностранных дел, так горячо поддержавший независимость Польши во время выступления в «Отеле Ламбер»?

Главой внешнеполитического ведомства Второй империи вот уже полгода был никто иной, как граф Колона-Валевский — незаконнорожденный сын и при этом единственный реальный потомок Наполеона Бонапарта. Будучи наполовину поляком, граф, разумеется, не мог не быть горячим патриотом Речи Посполитой и даже участвовал в восстании 1832 года. А сразу после вступления в должность выступил в принадлежащем главе польской эмиграции князю Чарторыйскому доме с прочувствованной речью о том, что Наполеон III ни за что не оставит поляков без защиты!

— Вы читаете нашу прессу? — ничуть не смутился император. — Да, мой друг, Франция свободная страна, и здесь любой может высказывать свое мнение!

«В России почти так же, — невольно подумал я про себя. — Всякий может думать все, что ему заблагорассудится, лишь бы не болтал об этом вслух!»

— Но политику, — продолжил доверительно наклонившийся ко мне император, — в любом случае определяю я! Передайте это своему брату.… Впрочем, у нас будет еще время для разговоров. Скажите, вы любите охоту?

— Не особо, а что?

— Прекрасно! В таком случае приглашаю вас завтра в Фонтенбло!

Стоило мне вернуться в отведенные для меня покои, как вошедший лакей сообщил, что граф Киселев просит об аудиенции.

— Пригласи его в сад.

Недавно назначенный чрезвычайным и полномочным послом в Париже граф Павел Дмитриевич Киселев был человеком незаурядным. Бывший министр государственных имуществ и единственный открытый либерал в правительстве Николая I, но при этом опытный царедворец, умеющий ладить со всеми. Не знаю, чем руководствовался брат, назначая его на эту должность вместо того, чтобы доверить проведение давно назревшей и перезревшей Крестьянской реформы. Возможно, надеялся, что тот сможет наладить отношения с французским двором после войны, а быть может и просто убрать с глаз долой…

— Павел Дмитриевич, дорогой, — любезно встретил я его. — Знаю, виноват! По правилам я должен был прежде всего прибыть к тебе и представиться, да только совсем закрутился.

— Что вы, ваше императорское высочество, — немного растерялся от моего напора граф…

— Полно, это в Петербурге я высочество.