— В чем? — лениво спросил я друга, прикрыв глаза.

Руки после нагрузки ныли, но не болью, а приятно как после хорошей тренировки. Рядом стояла бутылка с морсом, из которой я выхлебал почти половину, и двигаться, и о чем-то думать не сильно хотелось. Тем более теплое апрельское солнышко пригревало очень хорошо, обещая более раннее начало летнего сезона. Да и выбрались мы на этот пикник при первой же возможности — а то опостылело сидеть в квартире, как Люда выразилась.

— Про Германию. Их Гитлер — никакой не коммунист. Да и социалист из него… непонятный, — друг досадливо поморщился.

— Что же заставило тебя поменять свое мнение? — стало мне интересно.

— Первое что он сделал — отменил свободу собраний и союзов! Представляешь? Социализм — это ведь про коллективное управление, а запрет собраний и союзов прямо противоречит этому. Да еще и сделали германцы это якобы из-за того, что пожар в рейхстаге у них устроил наш разведчик. Ну это ни в какие ворота! Ясно ведь, что капиталисты стараются, чтобы мы не объединились, а он на поводу у них идет!

— Ну, я сразу сказал, что «национал» — это про одну нацию, — все также лениво ответил я другу. — Так что тебя смущает? Для своего народа он старается? Хоть что-то сделал?

Было видно, что тот наш давний разговор зацепил Борю, вот он внимательно и следил за событиями, что в Германии происходят. Так что ответил он быстро, не задумываясь.

— Закон приняли, о ликвидации бедственного положения народа и государства. Но странно: вроде в названии говорится о народе, а по факту, почитал я его положения, там лишь о том, кому власть принадлежит написано. И вот в пунктах о народе ни словом не упомянуто!

— Диктат? — хмыкнул я. — Но не народа?

— Да! У нас тоже диктатура прописана, но не конкретного органа власти или там человека — а пролетариата. Главные у нас — рабочие, а не те, кто в правительстве заседает, — я мысленно улыбнулся такой наивной трактовке. Все же Боря — больше инженер, чем политик, и в нюансах пока разбирается слабо. — Потому у нас и собрания никто запретить не может, и союзы новые только появляются, да расширяются. Да то же политбюро взять — это ведь не один человек, а несколько авторитетных представителей разных коммисариатов. И они вместе голосованием решают, как мы будем жить дальше! Эх, — тут он вздохнул, и запал дальше говорить у парня пропал.

А я задумался, стоит ли теперь идти к товарищу Сталину с предупреждением о будущих проблемах с новым режимом в Германии? Данных, опираясь на которые я могу дать свой прогноз, уже достаточно, раз даже далекий от политики Боря начал сомневаться в нашей дружбе с Гитлером. Но тогда и Иосиф Виссарионович уже сам должен быть в курсе проблемы. У него под рукой целый институт есть, который как раз и занимается прогнозированием, в том числе и таких вещей. Ага, если им дать задание. Но вот было ли оно?

Впрочем, как позже я узнал, волновался и переживал я зря. Вскоре уже и в наших газетах стали писать об «извилистом» германском пути, что способен увести их далеко от идеалов социализма-коммунизма, а также в одной из газет национал-социализм был назван новым видом «капитализма», что и вовсе нонсенс. Похоже, задание для института было дано, и прогноз моя бывшая заместительница Аня сделала верный. Друзьями с Гитлером и его правительством нам не быть. Хотя совсем уж враждебную новой власти политику наше правительство пока вести не собиралось. Алоизыч был признан нами на всех уровнях дипломатии и наш Внешторг вел активные переговоры по поводу долгосрочных контрактов, в том числе в военной области. Об этом нам опять же поведали газеты, а уж как там на самом деле — неизвестно. Не лезу, мне сейчас и в своем НИИ хорошо.