Со следующей улицы донесся грохот; этот звук тоже был частью ее детства: если ты жил на Паркуэй-плейс, постоянный грохот проносившихся мимо грузовиков служил тебе колыбельной.

Откуда-то из проема между домами появился сутулый старик, толкавший перед собой тележку, набитую каким-то хламом, и медленно зашагал по улице, подслеповато уставившись на тропинку под ногами. Позади, всего в нескольких шагах от него, возникли трое подростков в джинсовых куртках и шапках-бейсболках, надетых козырьками назад. Раздавая друг другу тычки и толкаясь, мальчишки громко, на всю улицу, хохотали.

Не требовалось много воображения, чтобы сообразить: еще немного, и, быть может, перед закрытым складом или брошенным магазинчиком произойдет столкновение, которое может окончиться для старика плачевно.

– А вон твой дом, – повернувшись к Мэгги, сказал Ник. Мэгги взглянула вверх, на три освещенных окна на четвертом этаже, за которыми прошло ее детство, и вздрогнула. Внезапно пробудившаяся память услужливо вернула воспоминания о давно забытом, и Мэгги четко, до мучительных деталей вспомнила, что значит быть ребенком в этом месте, вспомнила, как сжималось ее сердце, когда отец, войдя в дом, валился без сознания на пол, а в доме не было ни крошки хлеба, вспомнила холод и голод вкупе с одиночеством, вспомнила свой страх… Но помнила она и счастливые времена, когда отец был трезвым. Но самое главное, здесь был Ник.

– А ты жил там. – Мэгги указала куда-то за дома. Окна его бывшей квартиры тоже были ярко освещены. Свет горел сейчас почти во всех окнах. Квартирки здесь были бедными, маленькими и плохонькими, но отличались одним, решительно искупавшим все эти недостатки, достоинством: немыслимой дешевизной. Плата за них устанавливалась исходя из реальных возможностей обитателей. Ее отец должен был платить смехотворную сумму – пять долларов в месяц. Конечно, с тех пор плата должна была возрасти, но явно ненамного. Ну, а потому здесь едва ли пустовала хоть одна квартирка.

– Немногое тут изменилось, правда? – грустно заметий Ник, и лицо его стало задумчивым и печальным: на этой бетонной пустоши они выросли. – Мальчишкой я не чаял отсюда выбраться.

– Я тоже, – кивнула Мэгги. Пока Ник объезжал квартал, выбираясь обратно на дорогу, они не произнесли ни слова.

– А вот футбольное поле. – Ник кивком указал ей налево. – Помнишь, ты частенько приходила сюда поглядеть, как мы гоняем мяч.

– Прекрасно помню. Никто из вас, мальчишек, не хотел брать меня в свою команду только потому, что я девочка. – В ее голосе послышалось шутливое обвинение, и она легонько, шутя, ткнула его в бок кулачком. – А я не хуже вас била по мячу, а уж бегала быстрее любого мальчишки.

– Поэтому мы тебя и не брали, – улыбнулся Ник. Справа от них возникла желто-красная неоновая вывеска.

– Смотри, «Макдоналдс» все еще тут! – воскликнула Мэгги. Как и все прочие, ресторан, в котором они с Ником впервые встретились еще детьми, оказался чуть более грязным и обветшалым, но в основном остался прежним. Огромный синий мусоросборник на задах по-прежнему оставался гордой достопримечательностью этого места. Рядом крутилась тощая черная дворняга, полная надежд.

– Неужели это тот самый мусоросборник? – Ник тоже его заметил.

– Ну что ты… – Мэгги передернула плечами. – У этого есть крышка.

– Хорошая мысль. Любой ценой не подпустить близко голодных маленьких девочек.

Эти слова вернули Мэгги на землю.

– Интересно, здесь по-прежнему бродит много голодных детей?

Она вспомнила Дэвида, ее прелестного, любимого, прекрасного мальчика, и снова вздрогнула.