– Что ты можешь мне показать?

Вот так каждый раз.

– Все осмотрено до самой кровати. Но, если хочешь войти, надевай вот это. – Крантц протянул им два белых халата, синие пластиковые бахилы и прозрачные шапочки. – И потом, Эверт, на сей раз ступай только туда, куда я разрешу.

Эверт Гренс и Свен Сундквист сняли пальто, еще мокрые от снега. Гренс тщательно натянул на ноги бахилы, надел халат, который оказался маловат, надвинул на лысину шапочку. Раньше, думал он, нас не заставляли рядиться в это барахло. Впрочем, лучше смешная шапчонка, чем потерянная улика. Объем технической информации ныне невероятно возрос, за последние годы аналитическая криминалистика развивалась семимильными шагами, не в пример мозгам дознавателей.

Нильс Крантц приподнял бело‑синюю ленту, пропуская Гренса и Сундквиста на место преступления.

– Следуйте за мной.

Последний участок туннеля. Значительно более короткий. На взгляд Гренса, метров пятьдесят.

Здесь, в конце коридора, было темнее. Люминесцентных ламп не так много, и светили они послабее. А может, все дело в стене, которая хуже отражала свет, в старом, шершавом бетоне.

Примерно на полпути стояли восемь коек, одна возле другой. Большие, тяжелые, с металлическими спинками, на колесах. Склад посреди коридора. В больницах такие импровизированные склады возникают часто и совершенно спонтанно по причине нехватки места.

Труп лежал на самой дальней койке.

Женщина.

То, что раньше  было женщиной.

Нильс Крантц остановился, у него за спиной Эверт Гренс нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Хотел подойти ближе, ему необходимо увидеть ее, увидеть лицо мертвой женщины, которое на ближайшее время станет частью его самого.

Я никогда не говорил с ними.

Я вообще редко когда видел их раньше.

Но после их смерти мне приходится разделять их мысли, их привычки, их будни. Я вдруг должен знать, что они ели на завтрак и с кем последний раз имели половой контакт, ездили ли они на работу на велосипеде или добирались на метро. Я знаю мало кого из живых, мне вообще на них наплевать, зато, черт побери, о множестве покойников я знаю больше, чем о себе самом.

Она лежала так спокойно.

Некоторые из них словно бы лежат спокойнее других.

Волосы у нее черные, довольно короткие, прямые. Может статься, цвет не природный. Слишком уж темный, такой часто получается, когда волосы красят дома.

Лежала она на спине, в верхней одежде. Куртка застегнута на все пуговицы и пропитана кровью, ткань буквально одеревенела от жидкости, которая давно успела засохнуть.

На вид ей лет сорок.

– Давно?

Людвиг Эрфорс, судмедэксперт, помедлил, глядя на труп:

– Это убийство, Эверт.

– Давно?

– Она пролежала здесь несколько дней.

Волосы, одежда, возраст. Они стояли возле человека, у которого пока нет имени, и формулировали все то, что полагается на первом этапе расследования убийства.

Собственно, следовало бы поговорить и о ее лице.

И они, разумеется, это сделают. Всего через несколько минут. Просто лучше немного подождать, ничего пока об этом не говорить.

И Гренс, и Свен Сундквист, и Нильс Крантц молчали. Даже Эрфорс, который каждый день резал мертвые тела, говорил об этом только в диктофон, упрятав реальность в заумные медицинские термины.

Ведь на лице у нее кое‑чего не хватало.

Не было кожи.

Лицо словно изрыто ямами.

Настоящее время

четверг, 9 января, 11:30

церковь Святой Клары

Ну и холодина.

Джордж стоит на коленях в снегу, когда‑то белом. Но теперь, когда его утоптал народ, спешивший наискось через церковный двор в стремлении срезать пару метров и сэкономить секунду‑другую или просто не привыкший ходить по расчищенным дорожкам, – теперь снег стал другим, приобрел цвет земли и асфальта.