Анна научилась коротать время, думая об этом, когда брала с собой Хелен по разным делам, поскольку неизбежно приходилось долго ждать. Руки ее всегда были заняты отрезом шерстяной ткани, поэтому она не могла просто взять малышку за руку и вести за собой. Хелен не понимала, зачем так спешить, и совершенно не ощущала мороза, хотя пальцы Анны уже давно окоченели от холода, даже несмотря на шерстяные перчатки. Хелен пела, подобно птичке, слова взлетали вверх и скатывались вниз, когда она оставляла следы своих ножек на замерзших лужах, причудливо изукрашенных морозом, по которым разбегались тонкие трещинки, и вот льдинка разлеталась с громким хрустом на тысячи маленьких кусочков.

— Малышка, сейчас не время играть детям на улице. — раздался голос позади нее. Хелен продолжала петь и топать, не обращая внимания.

Анна обернулась и увидела настоятеля Хумиликуса, прогуливающегося в сопровождении нескольких служащих. Башня собора возвышалась позади него, бросая тень на городскую площадь, раскинувшуюся перед северо-западным краем дворца главы города. В эти дни в городе часто можно было встретить настоятеля нового монастыря святой Перпетуи, особенно с тех пор, как аббат, принц Эккехард, уехал с лордом Уичманом сражаться на восток. Хумиликус навещал епископа каждый день, несмотря на превратности погоды.

— О, — обратился он к Анне, осматривая ее тяжелую ношу. — Вы племянница ткачихи. — Подобно всем знатным людям, он имел привычку хватать ткань без разрешения. Он тут же снял свои овчинные рукавицы и в восхищении указал на рулон ткани. — Прекрасно, в самом деле. Такой насыщенный красный цвет. Неужели госпожа Сюзанна сама окрашивала эту шерсть?

Анна кивнула. Хелен приблизилась к последней на ее пути луже и разламывала шероховатый лед, от которого оставались лишь небольшие кусочки по краям.

Худое лицо настоятеля напряглось, губы сжались в тонкую нить.

— Вы немая? Конечно, Господь дважды подвергал вашу семью испытаниям.

Анне не понравилось, как он смотрит на Хелен. Из оборванного, брошенного, полуголодного малыша она превратилась в чудесную маленькую девочку четырех-шести лет.

— У нее замечательный голос, — размышлял он. — Интересно, можно ли ее обучить пению гимнов.

Он пристально смотрел куда-то впереди Хелен. Длинная стена дворца правителя города когда-то была расписана яркими сценами жизни и смерти блаженного Дайсана, но три дня назад ее вновь перекрасили. Хумиликус поднял заледеневшую розу и стал медленно рассматривать поникший цветок испытующим взглядом, подобно личинке мухи, ползающей по тухлому мясу. — Думаю, все эти остатки сорваны на прошлой неделе.

— Так и есть, настоятель, — проговорил старший монах, чей тонкий нос посинел от холода. Порыв ветра подхватил флаги, укрепленные на стенах дворца, и заставил Анну поежиться от холода. — Клирики епископа каждую неделю ходят по округе и подбирают такие пожертвования. Вчера они принесли два венка, одну вырезанную доску и четыре свечи.

Хелен бросилась вперед, выхватила розу из рук настоятеля Хумиликуса и спряталась за спиной Анны.

— Теперь здесь! — проговорил тонконосый человек.

— Нет, не трогай ее, — сказал настоятель Хумиликус. — Побелить стены не значит стереть все из памяти людей. Если они до сих пор подносят сюда приношения, то, отругай мы глупую девчонку, это ничего не изменит.