— Кто храбрый, мой друг? Я просто хочу, чтобы та, которую я люблю, была в безопасности. — Он начал одеваться, продолжая говорить. — Как тебя называют среди твоих людей?

— Меня можно называть Хани. А тебя?

— Меня зовут Алан. Ваши люди всегда жили в пещерах?

— Нет. Здесь мы укрываемся от Проклятых.

Эта тема была хорошо знакома Алану. Когда Проклятые впервые атаковали их? Как часто они нападали за эти дни и откуда появлялись? Хани отвечал, как мог.

— Ты думаешь, Проклятые умеют проходить через сотканные врата? — спросил Алан.

— Возможно. А быть может, они приплывают на кораблях и прячут их на побережье, заставляя нас думать, что они знают тайну сотканных врат.

— Тогда вам пришлось бы бояться не только их нападений, но и знаний, потому что вы не можете точно сказать, что им известно.

Хани иронически улыбнулся Алану, странно было видеть такую улыбку на его гордом лице.

— Я думал об этом, но Почитаемые и старейшины моего народа не слушают меня.

Продолжая разговаривать, порой запинаясь и останавливаясь, поскольку они плохо владели общим для них языком, мужчины вернулись в главную пещеру, прежде чем прошли за тайную занавесь, за которой скрывался еще один проход. Они столько раз повернули, прошли такое множество ответвляющихся коридорчиков, пока двигались вперед по тоннелю, что Алан понял — он никогда не сможет найти дорогу назад без проводника.

Время от времени до него доносились звуки бушующего на поверхности шторма. Он вновь ощутил привкус песка на губах. Но шум постепенно стихал, а проход завершился небольшим круглым проемом, высеченным в скале. Алан переступил через груду камней, наваленных поперек коридора, и в то же самое время вынужден был наклониться, чтобы не удариться головой о низкий потолок; он тут же погрузился в мир красного цвета, все стены вокруг были окрашены охрой.

Хани пригнулся, поклонился, и прошептал молитву. Сладковатый аромат висел в воздухе. Они вошли в переднюю комнату, высеченную в скале, здесь были лестницы, прочные двери и сводчатые потолки — все окрашено в красновато-оранжевый цвет, как будто они оказались в утробе, древнем доме старейших матерей человечества.

Там было множество людей, они сидели или стояли на коленях в полной тишине, головы их были закрыты легкими покрывалами и платками. Алан не увидел здесь детей. Невдалеке Лаоина стояла на коленях со склоненной головой рядом с другим дверным проемом, он был вырезан из камня, но по периметру отделан деревом.

Она прикрывала глаза рукой, как будто пытаясь заслониться от яркого света. Когда Алан остановился рядом с ней, она посмотрела на него и облегченно вздохнула.

— Мы не потеряли тебя! Подожди со мной.

Алан все еще нигде не видел Адику. Не обращая внимания на протестующие знаки Хани, он шагнул во второй дверной проем.

В свете факелов он увидел трех людей, двое из них были скрыты от взгляда покрывалами, а третья была Адика. Он чуть не задохнулся от насыщенного запаха фимиама. Горе и Ярость сидели по обе стороны от двери, дожидаясь его.

В полной тишине, со склоненной головой Адика ждала, пока один из скрытых покрывалом людей что-то бормотал над скрученным свертком, который он держал в руке. Свободная рука поднималась и опускалась в такт его монотонному бормотанию. На этой руке не хватало двух пальцев.

У его ног стоял широкий красно-белый горшок, украшенный спиралями, на которых, как на веточках дикой розы, виднелись шипы. Он наклонился и положил сверток в горшочек, и в этот момент ткань, прикрывающая сверток, откинулась в сторону так, что Алан увидел под ним лицо младенца, серое, отмеченное печатью смерти. Двупалый накрыл горшочек крышкой.

Второй человек шагнул вперед и поставил этот горшок в ряд с другими двенадцатью горшками, аккуратно выставленными на полке в нише, высеченной в скале.