— Ты вот что мне скажи… Кто ты такой? — голос был хриплый, тяжёлый. — Командуешь, как кадровый. По-немецки чешешь. А сам — пацан без документов, без формы. И, главное, почему не в армии? Тебе сколько? Девятнадцать? Где служил?

Я этого ждал. Раньше или позже, но он должен был спросить. И ответ у меня был готов — простой, без лишнего.

— Гродненский я, — сказал я негромко. — С велозавода «Неман». Слесарил там. Бронь у меня была, оттого и не призвали — завод оборонный заказ тянул. По навыкам — занимался молодёжью у нас в стрелковом кружке ветеран Финской войны.

Это было почти правдой. По крайней мере, той правдой, в которую можно было поверить. На велозаводе я и очнулся — под завалом разбитого цеха, в первый же день. С этого всё и началось.

— А немецкий, — я усмехнулся, — с детства. Бабка полячкой была, по соседству немцы жили. Нахватался.

Зыков молча слушал, не перебивал.

— Дед у меня машинист, — продолжил я тише. — При депо, инструктором. Когда началось, я первым делом за своими кинулся. Дед да сестрёнка, девять ей. Вывел их на станцию, в эвакуацию пропихнул, на паровоз. А сам… — я запнулся, и запинка вышла настоящей.

— Сам не успел. Состав ушёл. Я остался. А там бомбёжка, и вот… покатилось.

Старшина помолчал. Потом коротко кивнул, просто принял.

— Понятно, — сказал он. — Бывает.

Больше он у меня ничего не спросил. И это «понятно» стоило больше всех его прежних «я тут старший по званию».

В этот момент вернулся Петя. В руках он держал трофейный бинокль.

— Стас, — мальчишка говорил шёпотом, хотя мы были внутри. — Пойдём, мне надо кое-что тебе показать.

На его слова отреагировали все. Зыков тут же вскочил, Митяй тоже поднялся. Даже Лёва, до того лежавший лицом к стене, приподнял голову и будто впервые за день начал слушать.

Мы вчетвером отправились на сеновал.

Как оказалось, за болотом, метрах в восьмистах, может, чуть больше, стоял застенок. Три-четыре двора. Целые крыши, покосившиеся, но крепкие плетни, огороды. И тонкая струйка кухонного дыма из трубы.

Я долго всматривался, пытался понять, есть ли движение, есть ли немец. В какой-то момент заметил кого-то, но так и не понял… враг или свой? Но ни техники, ни большого скопления людей, я не видел.

— Что видишь? — спросил Зыков.

— Хутор, — я опустил бинокль. — Живой. Дым из печи.

У всех, кто это услышал, в глазах вспыхнула голодная надежда. Митяй аж облизнулся:

— Дым — значит люди. Люди — значит жратва. Сходить да взять.

Вот опять из него это полезло, и мне это категорически не нравилось. Я помнил, как люди за еду или за награду малую стучали немцу на партизан. А если забрать еду силой, то ничем хорошим это для нас не закончится…

Я взглянул на Зыкова. Он молчал смотрел туда же, куда и я, и на его лице не дрогнул ни один мускул после слов своего бойца. И это был опасный признак. Ему было всё равно.

— Никто никуда не пойдёт, — тихо сказал я. — Мы не фрицы.

— Но мы живые люди, — прохрипел Митяй. — А там жратва! Понимаешь?

— Успокойся, Митяй, — осадил его я. — Там могут быть как наши, так и немцы, которые засели в домах. Пошли обратно. Без разведки идти куда-либо тупо и небезопасно.

Когда все собрались в избе, я уже принял решение и начал раздавать указания:

— Петя — остаётесь здесь с Дашей.