— Не помню, — равнодушно ответил Стеббинс.

Все по-прежнему молчали. Гэррети сдавило горло, будто его засунули в тесную яму. Впереди кто-то, получив третье предупреждение, отчаянно каркнул, как умирающий ворон. «О Боже, не дай им убить его прямо сейчас, — подумал Гэррети. — Я сойду с ума, если услышу это. О Боже, пожалуйста». Карабины взорвали ночь своей музыкой. Это оказался низенький парень в красных брюках и белой футболке. Гэррети уже решил, что матери Перси больше не о ком беспокоиться, но это был не Перси. Сказали, что его фамилия Квинси или Квентин — что-то вроде этого.

Гэррети не сошел с ума. Он повернулся, чтобы что-то спросить у Стеббинса, но тот уже отступил на привычное место в хвосте, и Гэррети снова остался один.

Девяносто продолжали путь.

Без двадцати десять этого бесконечного дня первого мая Гэррети избавился от одного из двух своих предупреждений. Еще двое получили пропуск после парня в футболке — Гэррети едва это заметил. Он изучал себя. Голова — немного кружится, но в целом в порядке. Два глаза. Шея. Руки. Туловище — с ним все нормально, только бурчит в животе, не удовлетворенном концентратами. И две чертовски уставших ноги. Он подумал — как далеко ноги могут унести его сами по себе, прежде чем мозг, опомнившись, начнет командовать ими, приводить их в чувство, спасаясь от пуль, грозящих разнести его костяное вместилище? Как скоро после этого ноги начнут протестовать и в конце концов остановятся?

Ноги устали, но не так сильно, как могли бы. Ведь он был довольно тяжелым, и ногам приходилось выносить сто шестьдесят фунтов. Левая ступня протерла носок (он вспомнил историю, рассказанную Стеббинсом, и испытал укол ужаса) и начала раздражающе тереться о подошву. Но ноги еще шли, он не натер мозолей и был в хорошей форме. Двенадцать уже выбыли из игры, и столько же, если не вдвое больше, готовы были к ним присоединиться, но он в порядке. В полном порядке. Он жив. Разговор, прекратившийся после рассказа Стеббинса, завязался снова.

Янник, номер 98, обсуждал с Уаймэном, номер 97, происхождение солдат на вездеходе. Оба согласились, что они ублюдки с большой примесью цветной крови.

— Тебе ставили когда-нибудь клизму? — неожиданно спросил Пирсон.

— Клизму? — Гэррети задумался. — Нет, по-моему.

— А вам? — спросил Пирсон остальных. — Признавайтесь.

— Мне ставили, — смущенно признался Гаркнесс. — Один раз на Хэллуин, когда я сожрал целую коробку конфет.

— И тебе понравилось?

— Черт, нет! Кому понравится, когда в тебя вливают кварту теплой воды?

— Моему брату, — грустно сказал Пирсон. — Я спросил этого маленького засранца, жалеет ли он, что я иду, а он сказал, что мама обещала поставить ему клизму, если он не будет плакать. Он их обожает.

— Какая гадость, — поморщился Гаркнесс.

— Вот и я так думаю, — так же грустно согласился Пирсон.

Через несколько минут к ним присоединился Дэвидсон и рассказал, как он однажды напился на пикнике, ввалился в палатку и наблевал чуть не на голову какой-то толстой тетке, на которой не было ничего, кроме трусов. Она, по его словам, не рассердилась и даже позволила ему «за себя подержаться», как он выразился.

Потом Бейкер рассказал, как они в детстве «пускали ракеты», и один парень по имени Дэви Попхэм спалил себе все волосы на заднице. «Вонял, как свинья», — сказал Бейкер. Гаркнесс так смеялся, услышав это, что получил предупреждение.

После этого начался подъем. Истории передавались по цепочке идущих, пока Бейкер (не тот — Джеймс) не получил пропуск.