— Не чувствуешь ранку? Еще почувствуешь. Я вижу, ты не чешка? — Его увеличенные стеклами очков карие глазки навыкате остро блеснули неподдельным любопытством.

— Да, но и вы… — Мария еле ворочала языком.

— Я поляк, деточка, пан Юзеф Домбровский, — неожиданно горделиво приосанившись, представился врач. — Главное при сильном переохлаждении тела, чтобы все обошлось с легкими, остальное не так опасно. Разденься, дай я тебя осмотрю и послушаю. — Пан Юзеф закрыл окно, чтобы Марию не продуло, потом быстро осмотрел ее и долго выслушивал и выстукивал. — Одевайся, все будет хорошо. Тебя тошнит?

— Нет.

— Голова кружится?

— Да. Откройте окно. — Марии показалось, что она сейчас задохнется без свежего воздуха.

Пан Юзеф Домбровский исполнил просьбу пациентки.

— А где болит? Где ты особенно остро чувствуешь боль?

— Везде.

— Если устала, я отведу тебя в палату, а если есть силенки, ответь мне на несколько вопросов. Я заполню на тебя карточку, у нас без бумажки — ни шагу. Садись. — Он придвинул ей белый крашеный табурет. — Фамилия, имя?.. — Врач замялся. — Если не хочешь называть настоящее, можешь любое… Все-таки разбойное нападение…

И, едва он произнес эти слова, ее как будто кипятком обдало, и каждой косточкой своего тела она ощутила боль и ужас надругательства…

— То так, — перехватив мелькнувшие в щелочках ее глаз гнев и ужас, печально подтвердил доктор. — То так. Тебя спасла пуговица на блузке — острие ножа попало в пуговицу, и нож соскользнул по касательной, а били насмерть. Фамилия?

Она назвала почему-то фамилию папиного денщика — Галушко. Именно эта фамилия вдруг всплыла в памяти, и она назвалась Марией Галушко.

Пан Юзеф взял из деревянного ящичка на своем столе чистую карточку из тонкого серого картона, разграфленную типографским способом.

Мария впилась взглядом в этот серый кусочек картона, где должна была запечатлеться сейчас хотя и маленькая, но исключительно важная часть ее жизни. Пан Юзеф корявым старческим почерком разнес все по графам: фамилию, имя, год рождения, род занятий (Мария попросила его указать, что она безработная, а в Праге проездом), диагноз, предпринятые меры лечения. Мария буквально ела серую картонку глазами, и ничто не ускользнуло от ее внимания: ни малоразборчивый почерк врача, ни его фамилия и имя, отпечатанные бледно-лиловым штампиком в левом верхнем уголке карточки: "Доктор Юзеф Домбровский", ни то, как подрагивали узловатые старые пальцы, так много выстукавшие на своем веку грудных клеток и заполнившие горы таких карточек и историй болезней.

— А почему я так долго была без сознания, если вы пишете: "Сотрясение мозга не имело места"?

— О, то, деточка, психогенный шок. То так. И потом наш фельдшер дал тебе лошадиную дозу брома, но главное — психогенный шок. То так…

Дня через три лицо ее позеленело, пожелтело, чуть спала опухоль, и глаза стали побольше. Мария не прислушивалась к тому, где ей особенно больно, она была единственная ходячая в палате и с утра до ночи обихаживала своих соседок. Она помогала им, а они помогали ей заглушать чувство смертной тоски и отчаяния. Женщин, за которыми она ухаживала, никто нигде не ждал. Душная, пропахшая лекарствами палата с потеками на давным-давно не беленных стенах, железная койка со слежавшимся ватным матрацем, на котором умерли многие, своя боль и стоны соседок — вот все, что осталось им в этом последнем приюте. Появление в палате Марии стало для них глотком свежего воздуха — настоящего, а не воображаемого: Мария укутывала соседок одеялами и открывала большую форточку, которая была заколочена еще с осени.