На шестой день лицо Марии хотя все еще и оставалось в желтых и темно-серых полосах, но отеки настолько спали, что оно приняло почти правильную форму. В этот день и явились к ней гости. Слава Богу, пан Юзеф не пустил их в палату, а велел подождать на крыльце с черного хода. В больнице доживали свой век бездомные или те, от которых все отказались, так что посетители были здесь в диковинку. В последние дни наступила наконец долгожданная весна и так сильно потеплело, что пан Юзеф не боялся простудить свою больную.

— К тебе пришли, — сказал он, заглянув в палату.

Мария не поняла, что он обращается к ней.

— Мария, к тебе пришли, — повторил пан Юзеф.

Раньше Мария слышала, как люди говорили о себе: "я окаменел" или "я окаменела". Слышать-то слышала, но была уверена, что это просто фигура речи. Оказывается, никакая ни фигура, а голая правда. Мария окаменела. "Какой кошмар, наверно, Иржик! Сейчас он меня увидит! Нет, это невозможно!" А тем временем пан Домбровский уже вел ее по коридору. Перед выходом она уперлась:

— Не пойду! У меня никого нет! Мне никто не нужен!

— Они говорят, что ты их кузина. Очень приятные юноша и девочка, по всему видно, из хороших семей.

Боже, какая еще девочка?!

— Я не пойду!

— Хорошо, я скажу, что ты не хочешь их видеть, я тебя понимаю… — Старик ободряюще взглянул на нее и сочувственно улыбнулся.

— Остановитесь. Я скажу все сама!

Не помня себя, Мария вышла на ступени больничного крыльца.

Иржи и Идочка стояли рядышком и обалдело улыбались.

— Мы нашли тебя! — подпрыгнула Идочка. Рядом с Иржи она вся светилась от счастья, и это не ускользнуло от внимания Марии и определило ее, Идочкину, дальнейшую судьбу.

Иржи молчал. К тому времени он уже обошел все морги, все больницы Праги, и сказать ему больше было нечего, во всяком случае, в эту минуту.

Иржи и Идочка думали, что они желанные гости, что они в радость, а Мария видела только то, как светится от счастья Идочка, а к Иржи она не испытала никакого другого чувства, кроме тяжелой неловкости, что он видит ее такой жалкой. Все это вместе взятое вдруг вызвало в ней странное решение: обидеть их так, чтобы у них никогда больше не возникало желания видеть ее.

— Я ненавижу вас! Вон из моего… из моей больницы! Вон! — некрасиво скривив и без того перекошенное лицо, прокричала Мария. — Вон! И не приближайтесь ко мне никогда! Никогда! — закончила Мария на хрипе.

Лицо Иржика напряглось, рот приоткрылся, он понял только одно: Мария не шутит, и это не истерика, а ее воля.

— Ма… Ма, — со слезами на глазах пыталась сказать «Мария» Идочка и даже двинулась к своей учительнице, но тут Иржи перехватил ее руку и быстро повел за собой с больничного двора.

Боже мой, если бы она могла плакать, как бы она сейчас зарыдала! А слез не было, и в горле стоял горячий, сухой, удушающий ком. Но она знала главное: теперь Идочка точно выйдет замуж за Иржика, и пусть они будут счастливы!

Пан Юзеф дал ей брому. Много. Предельно много. Она добралась до палаты, упала на койку и уснула…

На десятый день пребывания в больнице пан Юзеф снял швы с неглубокой, но длинной ранки на животе и сказал, что пора на выписку.